— А потом мы во всем разберемся, хорошо, любимая?
— Да. — Шэннон прерывисто вздохнула и кивнула. — Хорошо.
— А теперь… — повернувшись ко мне лицом, сказала мама. — У тебя есть для меня еще какие-нибудь сюрпризы? В ее голосе послышались дразнящие нотки. — У вас больше нет ее детей, которые прячутся в моем доме, не так ли?
Я неловко повернулся. — А, может быть, один или два.
Мама рассмеялась.
Я этого не делал.
— Спасибо за постель, Кавана, — раздался знакомый голос из коридора, и он выбрал самое неподходящее время, чтобы очнуться от своего одурманенного сна.
— Могу я одолжить толстовку с капюшоном?
Ради всего святого.
У мамы округлились глаза. — И кто это?
— А, это, должно быть, Джоуи, — пробормотал я, потирая челюсть.
— А кто такой Джоуи?
— Мой брат, — слабо произнесла Шэннон.
— В моем доме есть еще дети Линча, Джонатан?
— Нет, — пробормотал я, не встречаясь с ней взглядом. — Я принял только два.
— Иисус, Мария, Иосиф и осел, — причитала мама, выбегая в коридор.
— Что мне с тобой делать?
— Она сумасшедшая? — Спросила Шэннон, снова привлекая мое внимание к себе. Ее глаза были широко раскрыты и полны паники. Все ее тело окаменело. — У тебя будут неприятности из-за меня?
Вероятно.
— Нет, — ответил я, сохраняя мягкий тон. — Она просто волнуется.
— Ты.. — Она глубоко сглотнула. — сумасшедший?
Мои брови нахмурились. — С тобой?
Шэннон кивнула, теперь она выглядела больной.
— Нет, Шэн, — медленно произнес я. — Я не сержусь на тебя.
"
"— Я не позволю моей маме ничего с тобой сделать, — выпалила она, крепко сжимая мою руку обеими руками. Ее грудь быстро поднималась и опускалась, пока она говорила, и у меня было ощущение, что ее сейчас либо стошнит, либо случится приступ паники. — Что бы она ни сказала…Клянусь, Джонни, я не позволю ей втянуть тебя в неприятности…Я обещаю, я это исправлю… Только, пожалуйста, не ненавидь меня..
Я наклонился и поцеловал ее, не зная другого способа облегчить ее панику.
Шэннон обмякла в моих объятиях, я почувствовал, как напряжение покидает ее тело, когда ее конечности расслабились, а руки легли мне на талию.
— Я не боюсь твоей матери, — сказал я ей, прижимаясь своим лбом к ее лбу. — И я никогда не смог бы возненавидеть тебя. — Я снова коснулся своими губами ее губ. — Ни за что на свете.
— Но она…
Я снова поцеловал ее, на этот раз сильнее, подчеркивая свою точку зрения языком.
— Твоя мама может говорить все, что захочет.
