— Выпрямившись во весь рост, я заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо и положил руки на ее худые плечи. — Она может угрожать сколько угодно. Для меня это ничего не меняет. — Вздохнув при виде ее несчастного выражения лица, я обхватил ее лицо руками и наклонился ближе. — Потому что я никуда не собираюсь уходить.
— Правда? — Прошептала Шэннон, глядя на меня своими одинокими глазами. Ее пальцы так сильно впились в мои бока, что у меня возникло ощущение, что она собирается оставить на мне отметину.
— Ты обещаешь?
Она стала требовать обещаний, в выполнении которых я не был уверен, и я все равно их дал.
— Да, Шэн, — прохрипел я. — Я обещаю.
Наши губы снова соприкоснулись, нежно касаясь друг друга, и я тут же понял, что со мной покончено. Это был мягкий, нежный, невинный поцелуй, который стал лучшим в моей жизни, потому что с помощью этого минимального контакта она выпустила из-под контроля мои гормоны и ударила мое сердце.
Зная, что мне нужно остановиться, пока я еще могу, я прервал поцелуй, тяжело дыша, и потянулся за своей одеждой, решив, что будет безопаснее предстать перед ее братом в штанах.
— Пойдем, — сказал я, беря Шэннон за руку, когда был одет. Легонько потянув за собой, я вывел ее из своей гостиной прямо на свою бойню, которая, так уж случилось, оказалась моей кухней. Где у моей матери был широкий ассортимент ножей и других острых приспособлений…
Черт.
Подойдя к кухонной двери, я остановился, когда из-за приоткрытой двери донеслись голоса.
— Боже мой, он с ней разговаривает? — Шэннон прошептала, широко раскрыв глаза, когда услышала голос Джоуи.
Что ж, он не кричал, и это было хорошо, потому что, как бы мне ни было жаль брата Шэннон, если бы он планировал разговаривать с моей матерью так, как вчера разговаривал со мной и Гибси, я бы сорвался. В жизни мужчины была черта, которую никто не переступал. Этой чертой для меня была моя мама. С ней никто так не обращается.
Толкнув кухонную дверь внутрь, я вошел внутрь с Шэннон, вцепившейся в мою руку, как в спасательный круг.
Мой взгляд немедленно отыскал Джоуи и остановился на нем, который прислонился к двери подсобки, выглядя загнанным в угол и диким, и все же он наблюдал за моей матерью с почти неохотным любопытством.
Он был явно не в себе, приходя в себя после того, что он принял, а там была моя мать, разогревающая кровоточащие булочки и разговаривающая с ним бог знает о чем.
