– Так чем же я могу тебя отблагодарить? – спросил Варяг, пораженный возрастом такого бойкого и крепкого с виду старика.
– А ты мне свою историю расскажи, – заявил вдруг отец Потап. – Всю правду. От начала до конца. Это и будет твоей благодарностью. Я, знаешь, истории люблю слушать. Старый стал, книжки читать глаза не дают. А у тебя история, как мне подсказывает чутье, ин-те-рес-ная… знатная история.
– Знаешь, отец, пожалуй, я приму твое предложение, хоть и рассказчик я хреновый, – уклончиво ответил Варяг. – Но с одним лишь условием, что для начала ты мне расскажешь свою.
Думается мне, что у тебя история почище моей будет. А заодно расскажи мне: ты-то сам откуда знаешь про мою наколку? Может, опыт какой собственный имеется?
– Имеется, имеется. И немалый, – неожиданно буркнул дед. – И хочешь ли знать, коли бы судьба не уберегла от земного огня – гореть бы мне сейчас в адском пламени.
– Загадками говоришь, отец, – нахмурился Варяг.
– Я хоть загадками, а ты вот и вовсе помалкиваешь. Ну да ладно.
Не хочешь первым рассказывать, не надо. Тогда послушай мою повесть, может, чего поймешь…
ГЛАВА 29
Веревки были крепкими, сплетенные из рыжего конского волоса, они разрезали на запястьях кожу и хищно впивались в мякоть. Страдания усиливались, когда низкорослая лошадка, преодолевая нагромождения камней, весело закидывала зад, подбрасывая на спине невольника.
Платон подозревал, что все эти неудобства скоро совсем перестанут его беспокоить, а сам он превратится в безжизненную груду белков.
– Куда вы меня везете? – спрашивал он в который раз.
Монгол с гладко выбритым лицом, прищурив на пленника и без того узкие глаза, усмехнулся.
– Умирать, – и вновь погрузился в какие-то свои великие думы, о которых мог знать только Будда.
Платона подмывало спросить, долго ли им еще ехать, но это было все равно что спросить палача, когда он наконец опустит топор, занесенный над головой жертвы.
Монголов было семеро – узкоглазые, широколицые, они представлялись Платону на одно лицо, словно были порождением единственной яйцеклетки.
Вот только всмотревшись в лица, можно было подметить разницу в их годах.
Самому старшему о них было лет сорок пять. Он привычно подгонял лошаденку пятками и за время пути не произнес ни слова. Он даже ни разу не обернулся, и Платон едва успел рассмотреть его лицо. А то, что он видел, вызывало в нем неподдельное отвращение: реденькая бородка на широких скулах, черные лоснящиеся волосы и широко оттопыренные уши.
