— Показать?
— Не стоит, — холодно улыбнулся. — Эти идеи устарели, хочется чего-нибудь свеженького.
Влада удержала на лице благодушную улыбку, но суть каламбура уловила.
— Вот увидишь, я прекрасно справлюсь.
С ее способностями либо кофе делать, либо бумажки перекладывать, но и то, и то достаточно мелковато для моей мачехи. Она Барсова все-таки.
— Окей, — вынужденно согласился. — Испытательный срок две недели.
Уверен, скоро сама поймет, что приезжать к восьми утра — нереально для нее, а нужно без опозданий.
— Я лично буду контролировать этот проект.
Во взгляде Влады промелькнуло что-то победное. Неужели подумала, что с ней почаще видеться хочу? Ну и самомнение! Я к Дюймовочке поближе стремился. Но об этом никто не должен узнать. Только Дина примет решение: узнают о нас или нет. И будет ли вообще, о чем узнавать.
Через два дня, когда приехал после важной встречи, узнал, что представитель агентства «Восток-Запад» Дина Савина уже приехала. Наверное, нужно было быть более сдержанным, но я желал видеть ее.
Это странное, щекочущее где-то в районе солнечного сплетения чувство: когда нельзя, но очень хочется. Руки сводило нетерпеливо, тело вибрировало от напряжения, болезненно сжималось сердце. Она ведь может быть холодна. Она, наверняка, будет холодна…
— Мы так близки, что ты меня с любовницей познакомить решил, — произнесла демонстративно равнодушно, а по щекам мазнуло алым. Губы дрогнули в радостной усмешке. Я ошибся. Дина ревнует, а если ревнует, значит, ей не все равно. Сожаление, грусть по былому и прочая лирическая лабуда меня интересовали мало, а ревность — это ярко.
Это страсть. Это необходимость. Это все еще моя Дюймовочка. В ней бушевал ураган — значит, я не «прошлое». Я настоящее, которое очень хочет стать ее будущим.
— Влада не моя любовница. Она — моя мачеха.
Естественно, я не стал рассказывать, что с ней меня связывала давняя и сложная история. А как в таком признаться?! Переспал с женой больного отца тем же вечером, когда саму Дину бросил. Это даже звучало паршиво.
Утешился, блядь."
"Молчанием я не пытался обелить себя, нет. Просто не хотел срезать шансы. Это было очень давно. Я был молод, горяч и зол. Это не оправдание, конечно, но, возможно, смягчающее обстоятельство. У предательства нет срока давности. Не хочу, чтобы смотрела на меня с укором. Для любимых люди всегда стремятся быть хорошими. Я тоже. Я мало о чем жалел в жизни, но о том, что не поверил своей Дюймовочке когда-то, терзался до сих пор.
