Их отменили, чтобы таких мразей, как ты, ловить было легче! А теперь отвечай, сука, с каким заданием ты сюда прибыл?! — подался вперед Староверов. В какой-то момент показалось, что он ударит. Хлопонин невольно отстранился. Но нет, обошлось. Сдержался. Не подобает начальнику контрразведки руки марать о всякую мразь.
— Я не знаю, о чем вы говорите, — прошелестел Хлопонин разбитыми губами.
— Назови свою настоящую фамилию, фашистский выкормыш!
— Я вам говорю правду!"
"Староверов вздохнул и неожиданно спокойно заговорил:
— Что ж… Вынуждаешь пойти меня на крайние меры.
Ну не люблю я всех этих зверств! А приходится! И ничего тут не поделаешь. А я ведь человек совсем не злой, можно даже сказать, добрый. Всегда хочется поговорить с человеком по душам, надеешься, что он сам все расскажет, а не получается. Ну, вот скажи мне, почему нужно добывать правду всегда через мордобой? — Хлопонин молчал. — Ладно, даю тебе последний шанс: как твоя фамилия? Твое звание у немцев?
— Я уже назвал свою фамилию. Я — офицер Красной армии…
— Эту сказочку я уже слышал.
Сделаем вот что… Вы тут объясните немецкому диверсанту, что к чему, потолкуйте с ним немного, — обратился Староверов к сержантам, стоявшим за спиной Хлопонина. — Только поаккуратнее, все-таки у меня тут красота! Паркет. Можно испачкать. И потом, чего гостей пугать! У нас ведь серьезная организация, а не какая-нибудь там мясная лавка. — Выбив из пачки папиросу, он добавил: — Пойду покурю, — и вышел.
Этот Хлопонин оказался весьма крепким орешком.
Красноармейцы приволокли его в отдел едва живого, он целую ночь истекал кровью в подвале. Казалось, что после всех злоключений, свалившихся на его голову, он будет вещать как Златоуст. Однако этого не произошло: с завидным упрямством диверсант твердил о том, что является офицером Красной армии, а все произошедшее с ним — всего лишь чудовищное недоразумение, которое немедленно следует исправить. Ничего, эти ребята способны развязывать даже самые крепкие языки!
Майор закурил, пуская дым в приоткрытую форточку.
Большую часть службы он провел на передовой и сейчас взирал на мирную жизнь как на нечто отвлеченное, позабытое. После фронта жизнь в провинциальной Калуге казалась настоящим домом отдыха, а сброшенный диверсант воспринимался как нечто из ряда вон выходящее. Глядя на пустынную городскую улицу, с трудом верилось, что в нескольких сотнях метров от города пролегает линия фронта, где умереть так же обыденно, как выкурить сигарету.
