О господи-и…
Где же ты, Илай…
Найди нас. Прошу. Пожалуйста, найди.
Мы же твое родное.
Найди…
Отец толкает дверь и выбирается на улицу, отхаркивая сопли в траву.
Затем он разминает шею, ведет костлявыми плечами и поворачивается ко мне.
Холодок стекает по моей шее под ворот и скользит дальше между лопаток.
Но прежде чем я успеваю что-либо сделать, он распахивает дверцу с моей стороны, и я машинально пересаживаю сына подальше, становясь между ним и ублюдком живой преградой.
Сердце колотится в горле, но я выдерживаю липкий взгляд отца, пока он сам его не отводит в сторону… и вниз.
Уродливый угол рта дергается, и у меня внутри все леденеет, когда ублюдок поднимает мой телефон.
Я успеваю дотянуться до него первой и ткнуть в экран, чтобы сбросить вызов, но уже слишком поздно. Он все понял…
— Что это? А? Думала, меня наебать можно?
— Н-н-нет… Я ничего та…
Он хватает меня за волосы и выдергивает из машины так резко, что я теряю равновесие и приземляюсь на колени и выставленные перед собой руки.
Острая боль пронзает суставы, а от хвои и мелких камней кожа начинает саднить. Но больнее всего становится от плача моего ребенка.
Я втягиваю воздух и выпускаю его сквозь сжатые зубы.
— Уверена в этом? Мне кажется, ты приняла меня за дурака.
— Я не сделала ничего плохого, — шепчу прерывисто, продолжая стоять на четвереньках и уставившись на его грязную старую обувь.
Меня трясет. Мне страшно. И меньше всего на свете мне бы хотелось злить этого больного ублюдка.
Особенно сейчас. Здесь, в глуши, где никого нет.
Он опускается передо мной на колени, и мое дыхание сбивается.
Я отворачиваюсь, не желая смотреть на него, но жесткие пальцы впиваются мне в щеки и от боли перед глазами встает мутная пелена, сквозь которую его лицо размывается. Отец сдавливает сильнее, и я хнычу:
— Пожалуйста…
— Зачем ты ему звонила? — Я часто дышу, сдерживая рыдания в горле. — Ты рассказала ему, где мы, так ведь?
Я мотаю головой, насколько мне позволяет его твердая хватка, а в следующее мгновение удар по лицу лишает равновесия и я ударяюсь виском прямо о выступающий корень дерева.
— Лживая сука! Ты такая же лживая, как и твоя мамаша!
Мне прилетает пинок в живот, выбивая из груди весь воздух, и я сворачиваюсь от боли, не в силах вдохнуть.
— Ты сама все испортила, Кролик, — он говорит обыденным тоном. — Теперь мне придется оставить тебя здесь, а твой выродок поедет со мной.
