Воровато оглядевшись, Таня положила в чашку свежий пакетик, хотя два его собрата кисли в заварочном чайнике, дожидаясь повторного использования.
«Мы экономим чай, но вторичный продукт использую только я! Стоп, Таня, это уже паранойя. Наверняка Борис тоже берет использованные пакетики, просто я никогда раньше не задумывалась над этим. И вообще напрасно я приписываю ему все существующие пороки, он обычный среднестатистический мужик. Просто у нас с ним нет ни одного общего драгоценного воспоминания — вот в чем дело.
Наверное, если бы я любила его, все было бы иначе. Но я лишь изображаю любовь и нежность точно так же, как в постели имитирую оргазм… И он это чувствует.
Так что я сама виновата. Я обманула его. Я ведь с самого начала не питала иллюзий на его счет и вышла за него замуж только ради того, чтобы выйти замуж.
Возможно даже, что я, изображая внешне послушную и преданную жену, на самом деле злобная истеричка, анализирующая его поступки с гораздо большим пристрастием, чем он мои. Просто мне хочется презирать мужа, чтобы иметь возможность считать его справедливые замечания глупыми придирками.
Разве мне приятно слышать, например, что из меня никогда не получился бы хороший врач? Но ведь, если разобраться, посмотреть непредвзято, высказывания Бориса логичны и не голословны…
Многие женщины выходят замуж за первого попавшегося — из неуверенности в себе, страха перед одиночеством. А потом всю жизнь мстят мужу, что он не такой, как им бы хотелось…
Послезавтра приедет Миллер! — неожиданно вспомнила она.
— Господи, как я соскучилась… И что его понесло во Владивосток? Бедный, он, наверное, переживает из-за того, что нагрубил мне, когда я к нему явилась с этим злосчастным вареньем. Не из-за того, конечно, что влюблен… Просто он стыдится своей выходки. Гадает, как я его встречу…»
Дмитрий Дмитриевич вылетел из Владивостока в пятницу, чтобы за выходные привыкнуть к разнице во времени. Прощаясь, они с сестрой даже всплакнули, но, сев в самолет, он сразу принялся думать о Тане.
— Как хорошо, что ты есть, — шептал он, отвернувшись к иллюминатору и скользя взглядом по причудливым нагромождениям облаков. Самолет пробирался между ними, словно искал выход из лабиринта. — Ты открыла мне целый мир, полный нежности. И пусть душа болит, это ничего. Так болит нога, когда с нее снимают жгут и восстанавливают кровоток. Моя душа была ранена, и я затянул на ней жгут, чтобы не истечь кровью и не погибнуть… Долгие годы она существовала отдельно от меня.
