Но Кошкин ничего не замечал, а прохаживался по кабинету и через силу, очень устало рассказывал:
– Сегодня чуть свет Платон Алексеевич получил вашу шифровку, телеграфировал мне и велел немедля к вам ехать, благо я уже неделю в Москве по служебной надобности… Рассказывайте теперь подробней, Лидия Гавриловна: действительно есть основания полагать, что вчера в этом доме убили Сорокина?
С этими словами Кошкин бросил на меня пытливый острый взгляд – и ждал ответа. Он явно располагал теми же сведениями, что и Платон Алексеевич, но пароль называть не собирался.
Потому что не знает его? Потому что он вовсе не от Платона Алексеевича?
И случайно ли он встал возле двери, преграждая мне путь, если я захочу уйти?
Стараясь дышать ровно и не выдавать своего волнения, я, однако, уже улучила момент, чтобы схватить со стола канцелярский нож и сжать его в руке под столешницей. Право, кажется, я была готова ко всему.
– Что-то не так? – Кошкин прищурился и сделал шаг ко мне – он все же понял, как я взволнована.
"
"Платон Алексеевич инструктировал, что, если меня раскроют и станут допрашивать, я сразу должна признаться во всем и ни в коем случае не строить из себя героиню. Он говорил это очень тихо, внимательно смотрел мне в глаза, а я тогда, разумеется, решила, что ничего никогда не скажу врагам, чтобы не подвести дядюшку. Что лучше я выброшусь из окна или отравлюсь – я даже достала на этот случай цианистый калий, ампула с которым лежала сейчас в моей комнате, в шкатулке с маникюрными принадлежностями.
Но до сего момента я не предполагала всерьез, что меня могут раскрыть. И понимала, что мне совершенно не хочется бросаться из окна.
А Кошкин тем временем потянулся рукой к внутреннему карману сюртука, отчего я вскрикнула уже в голос, уверенная, что сейчас он достанет пистолет.
– Да что с вами? – бросился он ко мне, выставившей перед собой канцелярский нож.
Из кармана он вынул лишь блокнот с карандашом.
– Вы ничего не хотите мне сказать? – мой голос дрожал, а влажная ладонь сжимала рукоятку ножа.
Я почти выкрикнула: – Пароль!
Еще мгновение, показавшееся мне вечностью, Кошкин смотрел мне в глаза, а потом чертыхнулся. Хлопнул себя по лбу и, снова взглянув на меня, на одном дыхании выпалил:
– Правда ли, что в Ботаническом саду растут ананасы?
Кажется, в тот момент у меня на глазах даже выступили слезы – от облегчения. Ей-богу, эти слова казались самыми желанными на свете.
