По ее словам, Катя и не искала работу вовсе. А ей тогда пятнадцать было – в простых семьях это, знаете ли, уже возраст. Так вот, работать Катя особенно не рвалась, а тетка ее не принуждала, хотя у нее своих детей трое было – мал мала меньше. Но Катерину жалела – мол, и так сиротка, Богом обиженная. Так бы, возможно, свидетельница наша и сидела на шее у тетушки, если бы не пришло ей однажды письмо от Елены Сергеевны Полесовой: «так и так, не изволите ли занять место няни при наших детишках». Родственница Катерины сама это письмо видела и очень удивилась тогда, что Катя, оказывается, работу все же искала.
Закончив, Кошкин выжидающе смотрел на меня. Я догадывалась, что хочет он сказать, что Елена Сергеевна, а скорее ее муж, сами разыскали зачем-то Катю.
– Я понимаю вас, Степан Егорович, – кивнула я, – но, возможно, Катя и правда искала работу.
– Боюсь, слишком хорошего вы мнения об этой девице… – нахмурился Кошкин.
Я не дослушала его, поскольку моим вниманием завладел в этот момент крытый экипаж, обогнавший нас с огромной скоростью и умчавшийся вперед.
Мы как раз выехали уже на Театральный проезд, и я, разумеется, каждую секунду помнила, что в прошлый раз на нас напали недалеко от этого места – наверное, именно поэтому мне стало очень тревожно.
– Это всего лишь полицейская карета… – пробормотал Кошкин, тоже высунувшись в окно, однако лицо его было очень напряженным.
Вместе мы проследили, как карета сворачивает с Театрального в Третьяковский проезд, а после почти одновременно перевели взгляды на куполообразную крышу «Славянского базара», виднеющуюся поверх уличной застройки, – до гостиницы отсюда было саженей сто[51], не больше.
Мне стало еще более не по себе, когда я подумала, что полиция мчится именно в гостиницу. Что там могло случиться? А ведь там Евгений…
Кошкин как будто подумал о том же, потому что немедленно крикнул кучеру:
– Сворачивай в проезд! Немедля!
До гостиницы было всего ничего, но время тянулось неимоверно долго – мы с трудом объезжали торговые ряды в Третьяковском проезде и оживленный людской поток.
С трудом я удерживалась, чтобы не выскочить из кареты и не побежать вперед.
– Бога ради, сидите здесь и не высовывайтесь! – приказал Кошкин, когда мы подъехали наконец ближе. – Я все разузнаю и тотчас вернусь.
Я осталась в карете теперь в одиночестве, не считая молчаливого кучера на козлах, и, как ни хотелось мне выйти и услышать обо всем самой, я понимала, что это безумие. Мне нельзя показываться здесь.
