Но Маше было неприятно оставлять дом открытым, не говоря уже о том, что в комнате остался дорогой ноутбук.
Вспомнилась чета Бутковых. Рыхлый Альберт с мутным взглядом. Его востроносая жена с неизменной улыбочкой. Маша поморщилась и провернула ключ на второй оборот.
К Бутковой подходили уменьшительно-ласкательные формы слов. Улыбочка. Челочка. Глазки. Лобик. Голосок. Может быть, даже голосочек.
Она, единственная в Таволге, красила губы, и не блеском, а рубиновой помадой. Когда бы Маша ни увидела Буткову, ярко-красный рот плыл впереди нее, накрашенный ровно, как по трафарету.
Маша, любившая искать объяснения, задумывалась: быть может, в этом содержалось нечто вроде вызова Таволге, и красная помада в действительности была не чем иным, как отпором углам и печам, сныти с лебедой, колорадским жукам, мышам и домовым? Что можно противопоставить бесстрастному и тяжелому, как могильная плита, деревенскому быту, если не самую непрактичную вещь: золотой тюбик с алеющим внутри стиком вместо стяга? В таком случае напомаженный ротик Бутковой становился программным заявлением, протестом.
Маша отдавала себе отчет, что ничего подобного Виктория, проводя помадой по губам, в свое действие не вкладывает. Но эта фантазия помогала ей смотреть на жену Альберта с меньшей неприязнью, и оттого Маша держалась за неё крепко.
При знакомстве Вика сказала, кокетливо хихикнув: «Я – творческая личность». Маша существовала в среде, где заявить о себе такое без иронии было так же невозможно, как и сказать, например, всерьез: «Я кушаю».
Она вежливо улыбнулась Бутковой, решив, что шутка сейчас разъяснится.
Виктория провела ее в мастерскую. Там на полках готовились к обжигу в большой печи глиняные фигуры: бабы с выпученными глазами, приземистые, вислозадые, с неправдоподобно высокими беременными животами и грудями по всей окружности крепко сбитого туловища.
«Авторская скульптура», – представила свою работу Виктория. Она явно ждала слов восхищения, но Маша рассматривала этих уродцев с недоумением.
Это не было ни наивным искусством, ни переосмыслением палеолитических Венер, ни даже китчем; она видела перед собой обыкновенную грубую халтуру.
Буткова сунула ей под нос одну из своих баб с дюжиной грудей. «Какая оригинальная отсылка к Капитолийской волчице», – сказала Маша. Татьяна хмыкнула, а Вика, явно не удовлетворенная ответом, сухо выпроводила обеих.
На пути обратно Маша мысленно ругала себя.
