Я решила, что он сделает, как я сказала, а там поглядим. Нам нужно было от нее быстро избавиться. На следующий день я подняла к вечеру тревогу, сказала, что она ушла за грибами и не вернулась… Остальное ты знаешь. Никому в голову не пришло, что она убита. Я-то боялась, что будут обыскивать ее дом, привезут овчарок… Мы даже табаком посыпали дорожки: говорят, он вроде как отбивает нюх у собак. Ну, это не пригодилось.
– Нет, подождите! – Маша подалась к ней. – Ничего я не знаю! А курица? А Альберт в окне? А Пахомова?
Полина Ильинична глубоко вздохнула.
Она пристально посмотрела на Машу и вдруг тихонько засмеялась.
– Над собой смеюсь, не над тобой. – Она вытерла глаза тыльной стороной руки. – Я считала, что Марина исчезла – и все закончилось. Мы ее как бы стерли с рисунка, но рисунок-то остался. Мы все живы, более-менее здоровы, жизнь пойдет по-прежнему… Но это, Машенька, как кирпич вытащить из стены: рухнуть, может, и не рухнет, но перекосится. До поры до времени я ничего особенного не замечала. Только Кулибаба чудила: во-первых, взялась приносить цветы на могилу, каждую неделю свежие.
Зимой срезала цветущую герань и оставляла по веточке. Зачем? Бог ее знает! Эти веточки на камне мороз убивал за пять минут. Это было бы полбеды! Но она стала следить за домом. Уборку делала, печь зимой топила, цветы поливала… Однажды я спросила, для чего. «Марине так нравится!» – отвечает. Ну, я ей больше вопросов не задавала. А потом приехала ты. Тут-то стена и посыпалась.
– Я так сильно на нее похожа?"
"– Есть немного, – ответила Полина Ильинична не задумываясь.
– Издалека, если встанешь вполоборота… Этого Колыванову хватило. Он не мог смириться с тем, что мы ее убили. Взял да и позабыл об этом. Не вмещался в него такой ужас, понимаешь? А когда он тебя увидел, для него все встало на свои места. Вот же она, Якимова! И не убивали никого, и Марина ходит живая. Как-то внутри себя увязал все ниточки, все несходства, странности… Кур, например. Вот как он их вписал в картину Марининой жизни? Загадка! Она никогда не завела бы птицу, терпеть их не могла, брезговала.
Она даже от пчел плевалась! Мед, правда, охотно ела… – Полина Ильинична покачала головой. – Я поняла, что дело плохо, когда Валентин зашел ко мне и между делом упомянул о тебе, то есть о Марине. Я сердцем почуяла, что поправлять его сейчас – словно камнем кидать в стеклянный дом. Все разобьется. Мне оставалось только молиться, чтобы ты сочла его старым дурнем с безобидным сдвигом, уехала поскорее и забыла обо всем.
