Дверь подалась тяжело, но без скрипа.
Внутри оказалось неожиданно светло: сквозь щели в истлевшем рубероиде падал свет, и первое, что бросилось Маше в глаза, – аккуратно сложенная поленница березовых дров у внутренней стены, отделявшей дом от хлева.
Здесь уже много лет не держали скотину, но в воздухе сохранился – не запах, нет, лишь эхо запаха скотного двора. Он щекотал ноздри. Маша разглядела деревянные ступени в углу, а над ними почерневшую иссохшую дверь с железной скобой. Она не удивилась, когда второй ключ подошел к этой скважине.
За дверью тянулся длинный темный коридор. Воздух в пристрое прогрелся за день, здесь же царили холод и сырость, как в склепе. Половицы тяжко скрипели под ногами.
– Есть кто-нибудь? – негромко спросила Маша.
Тишина."
"Третья дверь – пухлая, обитая красным дерматином – вела в жилые комнаты. Еще одного ключа у Маши не было. Она потянула ее на себя, и в приоткрывшуюся щель просочился аромат цветущей герани. Когда Маша закрыла за собой дверь, обивка приглушенно чавкнула.
Дом проглотил гостью.
Она огляделась.
Внутри был воссоздан почти городской интерьер – вернее, интерьер семидесятых-восьмидесятых, отозвавшийся в Маше мгновенным безрадостным узнаванием, памятью о собственном детстве, лишенном уюта. Полированный раздвижной стол у окна, неуловимо знакомый торшер с бледно-желтым абажуром, сервант с фарфором… Даже клетчатый диван с исцарапанными деревянными подлокотниками был такой же, какой стоял когда-то в квартире Машиных родителей. Над ним пестрел ковер – дань комфорту, а не эстетике.
Комод покрывала ажурная белая скатерть. Вазочки, свечки, керамические фигурки собачек, сухоцветы пылились на ней – памятный мусор, обесценившийся со смертью хозяйки. Трехстворчатый шкаф-гардероб венчала корона из обувных коробок. Потемневшее зеркало на месте средней секции отразило Машину фигуру: человечек, провалившийся в прошлое, неуместный в своем спортивном найковском костюме, как конькобежец в музейном зале. Этот интерьер принадлежал поколению, которое не знало слова «худи».
Маша подождала, пока глаза привыкнут к полумраку. На центральном подоконнике за тюлевыми шторами цвела герань. Она подошла, потрогала землю в горшке. Влажная. В углу подоконника в банке отстаивалась вода.
Ее внимание привлекла фотография на стене. Смеющаяся женщина средних лет смотрела на Машу сквозь стекло. Длинные рыжие волосы выбивались из-под изумрудного платка. Происхождение рыжины было заслугой парикмахера, или Марина сама красилась хной.
