– Да что ты языком мелешь? С чего ты взял, что он священник?"
"– А кто же еще, раз лежит в церковной ограде! Только священников так хоронят.
– Глупый ты мужчина. Афанасий Дубягин это, светлая ему память. Много жертвовал на нужды села и церкви. Потому здесь и лежит.
Аметистов надолго замолчал. Должно быть, подумала Ксения, обиделся на глупого мужчину.
Кулибаба отошла к могиле. Она, кажется, считала диалог законченным, однако он последовал за ней, разве что не наступая на пятки. Девочка подползла еще ближе, вжалась в траву.
Жалко, что нельзя ему врезать! А еще лучше – кинуть яйцом в гладкую харю!
Она представила, как стекает желток по шубейкинскому носу, и ухмыльнулась.
– Ты за мной очередь занял? – осведомилась Кулибаба. – Боишься на кладбище опоздать или как?
Аметистов, сконфузившись, немного отстал.
Старуха разложила цветы на могильной плите, перекрестилась, косясь в сторону Аметистова, но тот не понял ее молчаливого призыва или сделал вид, что не понял. Он тоже старательно перекрестился.
Ксения от отвращения даже язык высунула. Почему Кулибаба не огреет его по загривку? Не скажет: «Пошел вон, троглодит»? Бабка часто твердила, что когда человек хочет побыть в одиночестве, обязательно нужно его оставить, иначе он может озвереть… А на Кулибабе прямо-таки большими буквами написано, что она не желает оплакивать своего прадедушку в компании Аметистова.
Интересно, какой он был, это прадед? Высокий, большеухий, как Валентин Борисович? Или толстяк? Если купец, то, наверное, бородатый и с выпирающим животом.
Вот про Аметистова даже нельзя сказать, тонкий он или толстый. Никакой!
Старуха пошла прочь. Сухая трава хрустела под ее ботиками. Аметистов, к удивлению Ксении, остался на маленьком кладбище.
После ухода Кулибабы он сделал поразительную вещь: во-первых, бухнулся на колени возле надгробия, прямо в траву. Во-вторых, сбросил цветы. «Ах ты подлец!» – мысленно обругала девочка. Затем достал телефон. До слуха Ксении донесся отчетливый щелчок.
«Фотографирует зачем-то…»
За спиной послышалось шумное сопение. Цыган! Она испугалась, что ее разоблачат, но пса интересовала не она, а Аметистов.
– Гав! Гав!
– Заткнись, – коротко приказал Аметистов. Это был третий по счету голос, не такой лживый, как предыдущие. – Пшел отсюда! Погань…
– Гав! Гав! Гав!
Аметистов обозвал пса бранным словом, сделал еще несколько снимков и, наконец, убрался, ругаясь под нос. Цыган с видом победителя улегся на ступенях.
