И Гойко с Давором хоть и шутили, но глаза у них серьезными были, да и взгляды, которыми они обменивались, сами за себя говорили.
— А если вброд? — спросил Штефан.
— Можно попробовать, — после небольшого раздумья ответил Давор. — Но как быть с миледи, ведь…
Он не договорил.
Я открыла дверцу кареты, высунулась наружу и нашла глазами Штефана. Тот только хмыкнул, поймав мой взгляд.
— Промокнуть не боишься? — спросил муж.
Я помотала головой.
— Ну, давай руку.
Он подъехал ближе, ухватил меня и усадил перед собой на коня.
А потом оглянулся на кучера и велел тому ехать в объезд, через Вотицу.
— Если дотемна не успеешь, оставайся в деревне, — велел он парню.
— Слушаюсь, милорд, — ответил тот и, с трудом развернув карету на узкой дороге, покатил в сторону Гдани.
— Слышь, Гойко, а ты чего приуныл? — с усмешкой спросил Давор, повернувшись к своему другу. — Или опасаешься штаны промочить?
— Кто бы говорил! — тут же завелся Гойко. — Сам небось трясешься за свой драгоценный зад, а на меня волну нагоняешь.
— Кто? Я? — возмутился Давор. — Да мой зад и не в таких переделках бывал, что ему какая-то лужа?
Я слушала веселую перебранку, а сама смотрела на мужа и благодарила Создательницу за то, что у него есть такие друзья. Их поддержка, их преданность, их готовность взять на себя любые заботы и тяготы сделали нашу поездку не такой сложной, какой она могла бы быть. Штефан, будто прочитав мои мысли, усмехнулся, на мгновение прижал меня к себе и прошептал:
— Держись крепче.
А потом тронул коня и направил его вперед, туда, где бурлила вышедшая из берегов Затонка, бросив на ходу:
— Гойко, не отставай!
— Обижаете, командир! — отозвался ординарец.
Он обогнал нас и первым въехал в воду. Река ярилась, норовила сбить с ног коня, но Гойко уверенно двигался вперед и вскоре, миновав стремнину, оказался на другом берегу. Следующим пошел Давор. Он был уже на середине реки, когда до нас долетел непонятный гул. Звук несся откуда-то сверху, напоминая отдаленное громыхание грома — такой же грозный и неотвратимый.
— Назад! — выкрикнул Штефан, но было уже поздно. Ревущий поток, сметая все на своем пути, обрушился с горы, вода в реке стремительно поднялась, вздулась, вскипела белыми бурунами, мутным потоком захлестывая и лошадь, и всадника, сбивая их, лишая твердой опоры под ногами, унося вниз, к виднеющимся вдали скалам.
— Бросай поводья, сучий сын! — кричал Гойко. — Давор, слышишь? Оставь своего Серого!
— Не могу! — прорычал Давор, борясь с течением.
