Буквально на днях ушел к ровеснице нашего сына.
— Значит, он дурак. А мне повезло.
— Правда?
Ее голос настолько удивленный, что я только утверждаюсь в мысли о том, как мало она в своей жизни видела. Мои кишки полосует боль.
— Ну, конечно. Так, что? Пойдем?
— А как же чаши? И твоя работа…
— Сегодня воскресенье. По воскресеньям я работаю до обеда, ты — мой последний пациент. И твой массаж мы можем провести позже.
Она соглашается, кажется, даже сама удивленная этим решением. Торопливо переодеваюсь за ширмой.
Ругаю себя, что напялил спортивные штаны и простую трикотажную футболку. Не лучший выход для первого свидания, хотя, наверное, как-то глупо мужику моего возраста переживать на этот счет.
Мы выходим на жаркую, воняющую раскаленным асфальтом улицу, и только там я понимаю, что идея с прогулкой в такое пекло — далеко не самая удачная.
— Ух, как парит!
— Да… Может быть, тогда в кафе? Есть здесь неплохое на съезде.
— Отлично. Степ… А ты не против, если мы доберемся машиной? Там кондиционер…
Я пожимаю плечами.
Глупо отказываться от хорошего, в принципе, предложения. У Тани шикарная тачка. Меня это заставляет напрячься. Я не уверен, что смогу ей обеспечить тот уровень жизни, к которому она, судя по всему, привыкла.
— Японец?
— Да, Тойота. Сын подарил. Сумасшедший!
В голосе Тани впервые за долгое время слышится радость. Она любит своих детей, очень любит. Я представляю, что это могли бы быть наши дети, и… Нет, лучше не думать.
Это больно. А у нас… еще многое впереди.
— Удивительно, что у тебя такие взрослые пацаны.
— Да… Даньку я родила в семнадцать.
— Осуждали?"
"— Посторонние? Да плевать мне на них! Я такой счастливой в то время была! Не знаю, как все на себе тянула. Саша… мой муж, он сначала в казарме жил при школе милиции. Потом с нами, но все равно учился. Стипендия — копеечная, денег не хватало катастрофически. Помаялись мы так полгодика, и пошла я работать в ночную на хлебопекарню.
Днем с Данькой — по дому, а ночью — у печи. Мне тогда казалось, я спать даже стоя могла, — тихо рассмеялась Таня, и я, как оголодавший, впитывал в себя ее смех. — Измученная! Худющая! Одни глаза на лице, но счастли-и-ивая! Кажется, никогда после я такой счастливой не была.
Я слушал Танин рассказ со смешанными чувствами. Удовольствием от того, что она решила открыться, и нестерпимой искрящейся яростью на ее горе-мужа.
