Моя грудь сжимается так сильно, что я удивляюсь, как она не вырывается.
— Что… как ты только что меня назвала?
— Мама, — повторяет она, на этот раз более решительно. — Ты всегда была моей мамой, даже когда тебя не было рядом
Я обхватываю ее руками и прячу лицо у нее на шее, частично, чтобы не было видно слез.
— Спасибо, Гвен.
Она сжимает меня в ответ, ее голос дрожит.
— Нет, спасибо за то, что ты моя мама.
Кажется, я только что перешла на другой уровень существования. Никто не говорил мне, что быть чьей-то мамой это так трепетно.
Не имеет значения даже то, что я нахожусь в одной из больниц, которые я так ненавидела, и все это связано с девочкой на моих руках.
Она не мертворожденный ребенок. Она жива, обнимает меня и назвала меня «мамой».
Мы остаемся так на мгновение, пока наше дыхание не становится синхронным. Дверь открывается, и мы неохотно разъединяемся.
Кингсли появляется в дверном проеме, больше, чем жизнь, даже когда его волосы взъерошены, а плечи почти вырываются из рубашки из-за того, как они напряжены.
Моя грудь расширяется, а живот сжимается так сильно, что просто чудо, что никто не слышит звука.
Находиться в одной комнате с Кингсли всегда незабываемо. Словно тонешь в темных водах и знаешь, что именно он обеспечит меня кислородом.
От него исходит сила и власть, которая без слов обращается к тайной покорной части меня.
Но сейчас он изображает самого дьявола, выглядит мрачным, задумчивым и словно жаждет насилия.
— Эм… я ухожу. — Гвен ухмыляется, а затем шепчет так, что слышу только я.
— Я не передала ему твои слова о том, что ты его любишь, так что можешь сделать это сама.
Затем она выбегает, проносясь мимо отца.
Он пинком закрывает дверь и направляется ко мне.
— О чем, и я не могу это не подчеркнуть, ты, черта возьми, думала, Аспен? Ты хочешь умереть в тридцать, блядь, пять лет? Или тебе нравится играть в русскую рулетку со своей жизнью? Зачем тебе это…
Я дергаю его за рубашку и прижимаюсь губами к его губам.
Кингсли рычит мне в рот, затем обхватывает меня за шею большой рукой и целует меня с голодом, от которого перехватывает дыхание.
Наши зубы, языки и даже наши души сталкиваются в сокрушительном поцелуе, который превращает мои конечности в желе.
Я целую его с отчаянием возрожденной женщины, а он вдыхает в меня жизнь.
— Черт, — шепчет он мне в губы, когда мы отрываемся друг от друга и он прижимается лбом к моему. — Это не снимает тебя с крючка.
— Я знаю.
