Она пришла сюда не обвинять Наставника Пера, не просить его походатайствовать за затерявшегося в снегах и почти наверняка мертвого Никки Римера. Ей нужен был кто-то, с кем можно поговорить о Никки.
А Таг и Ган ее не устраивали. Может быть, тем, что сумели заломить мне руки за спину?
Все воспоминания мои скатаныв большой золотой шаршар покатился по коридору… —задумчиво произнесла Катти.
И я, спрятанный в теле Наставника Пера, вздрогнул, вспоминая стихи Ника.
Странные стихи о человеке, который всего-то хотел – войти в дверь, не зная, что за ней поджидает чужая память.
Но шар ему в голову вбил воспоминаниячто были моимии он назвался моей фамилией вместосвоей войдя в дверьи теперья хоть недолго могу быть спокоен.Ник-Ник-Никки… мальчик чужой, далекой Земли, такой похожей Земли… Нам суждено было встретиться – пусть ты был уже мертв в миг нашей встречи. И все-таки ты во мне, и ты еще немного жив. В отличие от Наставника Пера, после которого не останется ничего.
Ты будешь жив, пока живу я. И может быть, впервые в жизни будешь спокоен.
Хоть недолго.
А Катти читала стихи дальше, легко, не напрягаясь, она помнила их наизусть, и я сжался, ибо знал, что она скажет дальше:
Мои воспоминания стали егоя же не помню сейчас ничегоа он побежал поплакать на могилкудедушки моегоприсяжного укротителя диких зверейкоторый был может не лучшимно и не худшим из людей…– Он был хороший поэт, – сказал я. – Он был настоящий поэт, Катти.
– Я могу продолжить, – сказала Катти.
Я тоже это мог. И продолжил:
А памятьиз чего она состоиткак она выглядити какой потом обретает видэта память…– Я не знала, что Никки читал вам эти стихи, Наставник Пер, – задумчиво и словно бы даже с неловкостью сказала Катти.
– Он ведь написал их три месяца назад. Наставник, неужели вы знали, что Ник продолжал писать стихи? Наставник?
Я молчал. Мне нечего было сказать.
– Наставник Пер, вы очень хорошо их читали. – Катти не отрывала от меня взгляда, все более и более недоумевающего. – Почти как Никки. Как Никки.
Вот ты и попался, Петя Хрумов.
Есть такая штука под названием душа, и ее подделать куда сложнее, чем форму лица или генотип.
– Воды… – попросил я, оседая на землю. – Катти, принеси воды. Мне… мне плохо. Воды!
Секунду растерянность и неясное подозрение боролись в ней с готовностью прийти на помощь. Потом Катти бросилась бежать к туннелю, ведущему в здание интерната.
А я, вскочив со всей прытью старческого тела, метнулся к транспортной кабине.
Все. Кончилась передышка. Началось бегство.
