На улице стемнело, а в кабинете были опущены жалюзи и горел свет, правда, он то и дело мигал. Я провел здесь почти час, а значит, осталось совсем немного. Врач слушала меня почти все время, а последнюю минуту или две, проявляя особое усердие, даже стала что–то молча строчить в блокноте.
Я засмотрелся на то, как она пишет, и не услышал вопроса.
– А?
– Я сказала, – начала повторять она без тени раздражения, скорее, с профессиональной терпеливостью, – интересная история.
Я потер указательным пальцем повязку над бровью.
– С тобой рядом было трое друзей, и они помогли тебе…
– А потом я их отпустил.
– А потом ты их отпустил, и у тебя появились три новых друга…
– И я от них ушел, чтобы посмотреть, что еще осталось.
– Что стало с Фелисити и ее братом Полом?
– С ними все в порядке. Помощь подоспела к ним меньше, чем через час.
– А с Калебом?
Я улыбнулся.
– Ученые изготовили антидот и к следующему вечеру распылили его над всем городом. Калеба нашли там, где я его оставил. Он…он поправился, как и остальные.
Не произнося ни слова, докторша что–то молча черканула в моей истории болезни. Явно предполагалось, что тишину должен нарушить я.
– Что вы хотите от меня услышать? Что превращение Калеба в Охотника и его исчезновение из моей жизни – это все равно как уход моей матери?
Она не шелохнулась. Так и смотрела молча.
– Или вы считаете, что трое друзей из метро символизируют членов моей семьи?
– Это так?
Я мотнул головой. Я не думал о подобной ерунде. А вдруг это на самом деле так? Черт, до чего угодно можно дойти, если присматриваться и вдумываться! Получается, выстрел в того Охотника символизирует убийство моего прежнего «я», прощание с детством? И я свалил вину на Дейва, потому что никак не хотел переходить на новую ступень? Значит, у меня не получилось выстрелить в Калеба, как он просил, потому что…
Я резко оборвал внутренние рассуждения, потому что докторша снова взялась за записи: у нее уже сложилась своя точка зрения на мою историю.
Бумага в папке у нее на коленях приятно шуршала под порхающей шариковой ручкой.
Докторша посмотрела на меня и на мгновение задержала взгляд на моих сцепленных в замок пальцах.
Я сказал:
– Я не знаю, что вы хотите от меня услышать.
– Говори о том, о чем тебе хочется говорить.
Я обвел глазами кабинет: нет, я не надеялся отыскать здесь вдохновение, скорее, хотел унять раздражение из–за того, что она тянет из меня вещи, которые я запрятал поглубже и понадежнее, если вообще когда–либо начинал о них думать.
