Пожалуйста, дайте ему антидот!» и добавил свое имя. Почему–то мне показалось, что так правильно.
Пора было возвращаться в карантин.
Я мчался по Пятой авеню на север. Стихия улеглась, улицы стали выглядеть не такими опасными, не такими враждебными. Я спрятался под карниз подъезда жилого дома и осматривал дорогу. Вроде пусто. Можно идти.
Я никого не видел, ничего не слышал. Я просто понял, что мне выстрелили в грудь.
30
Толчки пуль по бронежилету отбросили меня обратно на подъезд. Я медленно сполз по стене на бетонный пол.
Приложив левую руку к груди, я изо всех сил старался сделать вдох, а тем временем правой вытаскивал из–за ремня пистолет. Кое–как я отполз под защиту козырька: теперь нужно определить, откуда стреляют. Легким не хватало кислорода, но кашлять было нельзя. Даже с прибором ночного видения на глазах мне не удавалось никого заметить; улица выглядела привычно пустой: только побитые брошенные машины, почти полностью похороненные под трехнедельным снегом.
Как там Пол? Сколько еще продержится с такой кровопотерей? Четыре часа, так он сказал? Я не стал с ним спорить, потому что рядом сидела Фелисити, но он явно нуждался в срочной помощи.
Черт! У нас всех времени было в обрез.
Изрядно помятый фургон прямо у подъезда показался мне неплохим укрытием. Я вскарабкался на капот, откуда хорошо просматривалась улица. Страшная боль в груди не давала дышать, заставляя пальцы разжиматься. Когда я, обессилев, почти сполз с капота в снег, в приборе ночного видения появились они – четыре зеленоватых силуэта с оружием.
Низко прижавшись к земле, «чистильщики» быстро бежали по Пятой авеню к тому месту, где в меня попали пули. Прямо от подъезда ко мне тянулась цепочка четких следов. Я несколько раз подряд быстро выстрелил в воздух. Я не наделся их напугать, нет: но, может, мне удастся выиграть немного времени, пока они будут думать, как вести себя дальше. А может, и нет.
И я побежал к зоопарку, образ которого навсегда останется связан для меня с тем, как я попал туда впервые. В тот день я увидел надежную, непоколебимую крепость посреди превращенного в руины города.
Больше всего я боялся, что старый арсенал разрушат, ведь он стал для меня символом выживания. И вот в темноте показались долгожданные очертания. Я был почти у вершины лестницы, нас разделяли только ступеньки, как вдруг закрепленная на кирпичной колонне медная табличка рассыпалась сотней брызг. Щеку обожгло резкой болью.
Они стреляли. Стреляли, пока, наконец, не попали. В спину.
