А я не сразу понял, на чем он строит обвинение. Он изобразил Вистаса безумцем, одержимым красотой цыганки, воспылавшим к ней страстью. То, что она была очень красива, нельзя отрицать.
— Думаю, отец девушки тоже был под подозрением.
— Ерунда, отец — цыган, его заподозрили из чистого расизма, полиция тут же дала задний ход и выбрала другого виновного. И ясно, что отца научили, как давать показания против Мигеля.
— Сеньор Хауреги, это серьезное обвинение, — напомнил Сарате.
— Пусть говорит, Сарате. Почему вы утверждаете, что его научили?
— Потому что после допроса он изменил отношение к Мигелю и начал говорить, что тот вел себя странно с его дочерями.
Особенно с Ларой. А это ложь. Мигель застенчив, но стеснение не означает странного поведения. К тому же он любил свою профессию. И охотно работал на Мойсеса. И знаете что? Это было взаимно, к Мигелю тоже хорошо относились. Мойсес тогда только что продлил с ним контракт.
— Вы хотите сказать, что полиция заключила сделку с Мойсесом? — вскинулся Сарате.
— Что с него сняли обвинения в обмен на показания против Мигеля?
— Именно.
— У вас есть доказательства?
— Нет, — простодушно признался Хауреги.
Сарате пришел в ярость. Его раздражало, как нелепо выглядит этот человек, как обильно потеет, как тяжело дышит при разговоре, жадно хватая ртом воздух. Элена жестом приказала напарнику успокоиться и продолжила разговор сама:
— Есть кое-что, чего я не понимаю. Вы сказали, Мойсес тогда только что продлил контракт с Мигелем. Но это противоречит утверждению прокурора — что Мойсес ненавидел Мигеля.
— Да, конечно.
— Почему же вы не спросили об этом на суде у Мойсеса?
— Потому что оно того не стоило.
— Разве? По-моему, это хороший способ разрушить линию обвинения.
— Я уже говорил вам, что был тогда не в лучшем состоянии, и признаю, что мог ошибаться. Но я терпеть не могу свидетелей, которыми манипулируют. Мне казалось неправильным допрашивать отца девушки, ведь я знал, что он будет свидетельствовать против моего подзащитного в каждом ответе.
Поэтому я решил не давать ему такой возможности. Я думал, что, отказавшись допрашивать Мойсеса, я всем продемонстрирую, что свидетель он ненадежный.
Сарате видел в действиях адвоката только трусость и несправедливость. Нельзя бездоказательно обвинять полицию в давлении на свидетеля, а тем более скрывать возникшие подозрения именно там, где они должны быть высказаны: в суде. Но он прикусил язык, потому что не хотел выходить из себя в присутствии инспектора.
