– Надо же, она на самом деле стала важная дама, раз может нанять для меня самого Кастана Стомму…
Тут его взгляд остановился на мне, и возбужденное бормотание стихло.
– Анна? – Он непонимающе оглянулся к Владу. – Но как же вы вместе?
– Мы собираемся пожениться, – соврала я, не моргнув глазом, и указала на скамью. – Присаживайся, Генри. Нам есть о чем поговорить.
Мы разместились друг напротив друга.
– Ты ведь хочешь отсюда выбраться, Генри? – твердым голосом спросила я. – Я готова помочь тебе.
Вдруг мгновенье назад растерянный взгляд неудачливого похитителя заледенел.
На чумазом лице вспыхнула странная усмешка.
– Но что взамен?
– Ты должен сказать, кто заплатил тебе, чтобы я никогда не вернулась домой.
– И всего-то? Нима Вишневская, меня отпустит только из-за этого?
– Да с тебя все равно больше нечего взять. Скажи, это был Эрик?
– Это был Уилборт.
Имя дядьки, непроизнесенное без предисловий и торга, точно ударило в солнечное сплетение и выбило из груди весь воздух.
Генри продолжал что-то говорить, но его голос постепенно отдалялся, словно между нами посередине стола росла невидимая звуконепроницаемая стена.
И нахлынувшее воспоминание об Уилборте выглядело злой насмешкой.
…Мы сидим в дешевой едальне, а за окном шумит и куролесит Зеленая мостовая. Благородной юной ниме совершенно точно нечего делать в неблагополучном районе, но мне, откровенно говоря, наплевать, что по этому поводу думают другие. Дядька втайне от домашних забрал меня из Пансионата для благородных ним, провел по длинному проспекту с тремя десятками борделей и таким же количеством кабаре.
Он бы сильно меня удивил, если бы повез в Сад Грез, парк развлечений, где посетители чинно прогуливались по дорожкам, засыпанным белым песком, катались на лодках по рукотворному озеру с глубиной дна «по коленки» и с оттопыренными мизинчиками ели карамельные яблоки на палочках. Еще бы больше он меня изумил, если бы привел обедать в новую ресторацию, где, по словам моих одноклассниц, стояли клетки с канарейками. Уилборт всегда оставался таким Уилбортом.
Правда, в дни наших встреч он соблюдал трезвость, и переоценить величину его подвига было просто невозможно."
"Он меня не бросил, в отличие от остальных Вишневских, и каждый седьмой день приезжал в пансионат, куда меня сослал отец. Мама умерла полгода назад, и папа как будто наказывал меня за то, что я осталась жива. Отчасти я даже понимала его, каждый справлялся с горем по-своему, но все равно чувствовала себя глубоко преданной.
