Тем более что стражи и в самом деле мало что слышали — поэтому так и не поняли ничего, когда старший, подняв за подрагивающий подбородок лицо Ивана, спокойно произнес:
— Я тобой недоволен.
Щелк!
Уличный зевака, прильнувший к щели в ограде и получивший за то по совсем неприлично откляченному заду, чуть дернулся, проверяя бревна ограды на прочность своим лбом. Затем моментально распрямился и бочком-бочком отошел прочь, к довольно плотной толпе местных жителей.
— Ишь! Блюдет царевичеву сохранность.
— Что, отведал?
— Ой, да что там ударил-то, курам на смех — словно погладил…
— А ну, чего разгалделись? Цыц!.
.
Сквозь перешептывающихся зевак довольно легко (потому что те сами расступались) прошел пожилой священник. Привычно перекрестил подошедших за благословением, затем огладил длинную седую бороду и поймал взгляд одного из десятников дворцовой стражи. Впрочем, уже и не вполне дворцовой: не так давно великий государь выделил сотню самых опытных и верных постельничих сторожей, дабы те хранили покой только и исключительно старшего из царевичей.
— Сын мой, как бы мне до государя-наследника?
Внимательно оглядев просителя, десятник легко спрыгнул со своего жеребца и без малейшего пиетета перед черной рясой поинтересовался:
— Кто таков?
Ему тут же ответили, причем из подступившей на пару шагов толпы, да еще и с легкими, почти незаметными нотками осуждения:
— То настоятель храма Святой Великомученицы Варвары, отец Захарий!..
— А ну назад!
С явным намеком тряхнув нагайкой, служивый быстро вернул всех зевак на исходные места.
— Димитрий Иванович покамест занят, и допустить тебя до него никак не можно. Может, тебе сотника позвать?..
Протопоп еще раз огладил свою бороду, на краткий миг призадумавшись, — а потом согласился и на сотника постельничих сторожей. Меж тем в доме купца Суровского ряда Тимофея как раз закончилось одно событие. Неизмеримо ничтожное в масштабах всего государства, довольно незначительное для столицы и очень важное как для других гостей торговых, так и для купцов Гостиной сотни[139].
— Встань.
Хозяин дома поднялся и тут же самым позорным образом шлепнулся на лавку — ослабевшие ноги отказывались держать на весу его поджарое и жилистое тело. Проследив, как его юный повелитель вернул на стол небольшой и изрядно потемневший от времени прадедов крест, мужчина глубоко вдохнул и выдохнул, с каким-то неясным сожалением ощущая, как утихает гуляющий по венам ласковый огонь.
— Благодарю за честь, государь.
