Видя, как с губ сына разом пропала улыбка, хозяин покоев (да и дворца с государством тоже) насторожился.
— Что? Я не расслышал, Митя.
— Это была плата, отец. Узнав столь многое, я обрадовался. Чуть темного с Федьки скинул — так он сразу ожил, играть стал. А потом я возгордился, пожелав узнать, как мне быстрее все мои зароки исполнить.
В покои, едва слышно скрипнув дверью, ступил митрополит Макарий, приотставший, дабы распорядиться о судьбе живительной воды. Дело новое и необычное, за таким лучше самому доглядеть, потому как даже стража и та примеривалась отхлебнуть глоток-другой.
— Батюшка?
Ласково прижав к себе сына, царь быстро ему что-то шепнул, пытливо заглянув в глаза.
— Ты продолжай, Мить, от архипастыря у нас тайн нету.
Двое мужчин, зрелый и пожилой, с одинаковым вниманием уставились на десятилетнего отрока, а тот, прикрыв веки, стал говорить страшные вещи:
— В год семь тысяч семьдесят девятый от Сотворения мира, в мае месяце, придет на Русь в силах тяжких хан крымский Девлет-Гирей.
Предатели укажут ему дорогу, войско же русское по уговору с ханом отвлечет своими отрядами Жигимонт Август — и предадут огню нечестивые басурмане посады московские и Земляной да Китай-город, разорят все окрест, захватив полон доселе невиданный — многие тысячи христиан. Но не меньше их сгинет и в великом пожарище.
Открыв почерневшие глаза и поймав отцовский взор, Митя очень четко произнес:
— Восемьдесят тысяч православных душ.
Увидев явное понимание столь отчетливого намека, он опять сомкнул веки, откинув голову немного назад.
— За два года до того, в месяце сентябре, подойдет к стенам Астрахани войско магометанское. Двадцать тысяч воинов султана османского и втрое от того числа нукеров хана крымского.
Митрополит и царь, не сговариваясь, дружно перекрестились, причем Иоанн Васильевич еще и потемнел лицом.
— В том же году паписты[117], предчувствуя скорый конец жизни Жигимонта Августа и боясь, что со смертью последнего из династии Ягеллонов[118] литвины отшатнутся от Польши, устроят подписание новой унии[119] на великом сейме в городе Люблине.
По ней Великое княжество Литовское и королевство Польское навсегда сольются в новую державу, рекомую Речью Посполитой, а король станет выборным. На ее землях паписты будут рушить храмы наши, запрещать службы церковные, всячески утеснять священников и люд православный, а также усердно насаждать веру папежную и язык польский.
