Потом покажу, куда дальше.
— Добро, — махнул рукой Михеев и скрылся внутри бронемашины.
Все чаще на пути попадались останки автотранспорта, и БТР стал двигаться медленнее.
— А как ты справился? Ну, в самом начале? — тихо спросил Александр. Ему даже показалось, что из-за респиратора собеседник его не услышал. Однако Баграмян молчал не потому, что до его слуха не дошел вопрос. Просто он задумался.
— Даже не знаю, — пожал он плечами после долгой паузы. — Время — как морские волны. Брось осколок стекла с острыми краями в море, и через некоторое время он станет красивым, гладким и мутным камнем.
Даже намека на острие, о которое можно было порезаться, не останется. Я уже не помню первых впечатлений. Вроде понимаю, что тяжкие они были. Но как-то все… Человек ко всему привыкает. Со всем мирится. И живет дальше. Хуже, конечно, это способность к депрессии. Наша плата за разум. А так… — он снова пожал плечами. — Впечатления утонули в рутине. Притупились. Так же, как и любые впечатления. Первый раз с женщиной.
Первый прыжок с парашютом. Первый увиденный мертвец. Первое осознание того, что все кончено… Все уносит время и шлифует своими волнами. Остается только здесь и сейчас. Сиюминутность. Добыть пожрать. Отоспаться после того, как добыл пожрать. Ну и так далее. Даже обидно как-то: к чему свелась наша эволюция! Творец наверняка не этого ждал от нас.
— И чего же он, по-твоему, от нас ждал?
— Не знаю. Может, он нас самих ждал? Сидел там, где-то на далекой планете, и ждал, когда мы прилетим.
То есть — сумеем. Достигнем. Научимся. А мы не сумели. И эту-то, единственную планету, черт знает во что превратили… Ладно, Сань! Меня этот разговор что-то в такую трясину заводит, что ну его на фиг!
— Замяли, — вздохнул Загорский.
Бронетранспортер осторожно обогнул изувеченный корпус перевернутого троллейбуса и въехал на территорию бывшего военно-морского училища.
* * *Бывший майор Самохин стоял в обнаруженном помещении и, скрестив руки на груди, хмуро разглядывал ящики со странными консервными банками.
На один из ящиков он поставил масляную лампу, которая и освещала странный тайник.
Позади послышался виноватый кашель и тихий шорох. Староста общины резко обернулся.
В свежем проломе кирпичной кладки, который вел в жилище Баграмяна, стоял, пошатываясь, взъерошенный и бледный больше обычного Борщов.
— Штаны сменил, урод чертов?! — рявкнул Самохин.
— Да. То есть так точно, товарищ майор, — отрывисто сглатывая, промямлил Василий.
