"
"“Давай, щегол, давай”, — подбадривал он себя словами брата, но опять ничего не получалось. Орнамент выходил простым и убогим. Давыдов во второй раз перелистнул страницу, закрыл глаза и медленно выдохнул.
Сердце стучало, мысли путались. На него, как в детстве, давили со всех сторон. “Ты не сможешь, ты облажаешься. Куда лезешь?” Десятки чужих голосов и каждый похож на собственный. А ведь точно. Брат поддерживал, родители не препятствовали. Самым строгим критиком всегда был он сам. Это он несколько лет назад убил в себе художника.
Да, от прозрения стало легче. С души будто камень упал. Если сам убил, значит, самому и воскрешать. Учиться с нуля не нужно, всё было в его руках. Прямо здесь, прямо сейчас. И муза сидела рядом. Алина ждала его рисунка так искренне и преданно, что за спиной крылья вырастали. Давыдов всем телом знал — не будет критики. Он может нарисовать что угодно, она захлопает в ладоши и скажет “это прекрасно”. Уже говорила ему много раз, когда проект Царедворского делали.
Да, он слышал, помнил. Именно такой была её поддержка.
— Ещё минуту, — улыбнулся Давыдов и поставил карандаш на бумагу.
Линии выходили тонкими и блестящими. Грифель скользил с ласкающим ухо шорохом. Рука стала твёрдой, нажим уверенным. Словно не было “Арт-Строя”. Словно его история начиналась и заканчивалась в тот момент, когда порог кабинета переступила самая прекрасная девушка на свете.
Давыдов сделал в карандашном наброске её портрет. Поймал тот самый взгляд, что видел в машине.
Взгляд за мгновение до поцелуя.
— Ну как? — спросил очень тихо, развернув к ней ежедневник.
— Прекрасно, — ответила она. — Слов нет. Но ещё лучше было смотреть на тебя. Серёжа, я...
Он не дал ей договорить. Перегнулся через стол и поцеловал. Голова кружилась сильнее, чем от выпитого вина, комната качалась.
Сергей вернулся к жизни, вернулся к себе. И был так счастлив, что слова уже не требовались. Но всё равно звучали эхом в мыслях.
“Я люблю тебя”.
Глава 28. Париж
Хемингуэй писал, что Париж — это праздник, который всегда с тобой.
Мама так сияла, позируя на фоне Эйфелевой башни, что я была готова тысячу раз с ним согласиться. Снимала с разных ракурсов и обещала себе, что выберу одну из этих фотографий, чтобы написать с неё портрет. Огромный. В полный рост. Чтобы мама каждый день проходила мимо него и вспоминала каникулы в самой красивой столице Европы.
— Дядя Тоша, не стесняйся, встань рядом, — я строго посмотрела на родственника.
