А в целом конечно же ничего не изменилось. Днями они пропадали в институтах, вечером встречались, варили пельмени, иногда шли в кино, иногда заваливались к кому-нибудь в гости, иногда кто-то приходил к ним. Если вдруг Маша задерживалась, он не отходил от окна и почему-то начинал ревновать. Однажды он пошутил на эту тему, а она удивленно посмотрела на него и сказала:
– А ты меня, оказывается, совсем не знаешь. Пока я с тобой, мне никого другого не надо. А когда будет надо, ты первый об этом узнаешь.
Его это почему-то не успокоило, слова «пока я с тобой» еще раз опустили его на землю.
Женщина-ветер, она принадлежала только самой себе. Нет-нет, у них по-прежнему было все хорошо. Они не скандалили, не устраивали разборки на бытовые темы (просто он сразу и со всем смирился), почти не обижались друг на друга. Но он ничего не мог поделать с ощущением, что все это, вся их так называемая семейная жизнь оборвется, обрушится в один день, без всяких признаков и предупреждений. Он был не из тех, кто радостно живет одним днем.
Раз в неделю, вечерами, когда у Маши были репетиции или прогоны, он заезжал к родителям. Жадно набрасывался на мамины котлеты, жаркое, съедал две тарелки супа. Мать сидела напротив, подперев голову ладонью, и грустно смотрела на него.
– Бедный ты мой, – говорила она, вздыхая и проводя рукой по его волосам.
Он взрывался:
– Почему бедный?!
Мать, грустно улыбаясь, говорила:
– Потому что худой и голодный.
А он уже рвался на Лесную – скорее, скорее.
Он уже по ней нестерпимо скучал. Почему-то очень ждал лета – ему казалось, что летом опять будут свобода и абсолютное счастье: вылазки на природу, долгий сон по утрам, вечерние прогулки по теплому зеленому городу.
На 8 Марта он принес Маше букет белых гвоздик, как доставал тогда – отдельная история. Она удивилась:
– Я пролетарских праздников не признаю.
Он обиделся и сунул букет в помойное ведро.
Она молча собралась и, не говоря ни слова, оделась и ушла. В одиннадцать вечера ее все еще не было, и он поехал к родителям.
Всю ночь ждал, что она позвонит. Она не позвонила. Ни назавтра, ни на следующий день. Он поехал на Лесную. Маша была дома – сидела на кухне с подружкой. Он вызвал ее в комнату и спросил:
– Ты ничего не хочешь мне сказать?
Она дернула плечом:
– О чем говорить? По-моему, и так все понятно.
– Что понятно? – глупо настаивал он.
– Все, – ответила она.
– Это конец? – спросил он хрипловатым голосом.
