Свои неприятные ассоциации. Но в целом все было по-стариковски мило.
Женя неловко присела на стул. Почему-то было тяжело начать разговор. Помогла Ольга Евгеньевна.
– Сиди, отдыхай, – приветливо сказала она. – Я пойду на кухню, помогу Лене.
Женя огляделась. На столике у кровати стояли фотографии, было неловко подойти и рассмотреть, но надо было себя как-то занять и отвлечь. Фотографий было три. На одной – молодые Ольга Евгеньевна и Леонид Евгеньевич: она в крепдешиновом платье, на каблуках, тоненькая, маленькая, слегка вьющиеся волосы закручены в тугую «баранку».
Он в костюме с накладными плечами, галстук в горох, волосы зачесаны гладко назад – с нежностью смотрит на свою спутницу. Ольга Евгеньевна кокетливо улыбается, взгляд куда-то вдаль. В руке – букетик ландышей.
«Какие молодые, – вздохнула Женя. – Господи, какой же это год?»
Она перевела взгляд и увидела фотографию очень смуглого мужчины с нездешней яркой улыбкой, белоснежными зубами, в шляпе с большими полями и странным подобием галстука на шее – металлический, возможно золотой, обод, сквозь который пропущена пестрая косынка, выходящая из этого, видимо, зажима, двумя неширокими, свободно лежащими лентами.
Фотография была старая, черно-белая, вернее, коричнево-белая, но явно не из советского фотоателье.
С третьей фотографии ясными глазами смотрела на Женю девочка лет восьми-десяти – большеглазая, курносая, темнобровая. Хорошенькая, только взгляд очень взрослый, даже слегка сердитый, что ли, или просто недовольный.
Взгляд ребенка не в настроении.
– Ниночка, – услышала Женя, вздрогнула и обернулась.
За ее спиной стояла Ольга Евгеньевна.
– Ниночка наша, – тихо повторила она дрогнувшими губами.
Женя молчала, не зная, как реагировать.
– Она с 54-го года, – сказала Ольга Евгеньевна. И, помолчав, добавила: – А заболела в 61-м. Зрение стало падать, температура, боли, хромота, нарушение координации, потом – паралич. – Она замолчала, а потом произнесла по складам длинное и такое известное ей слово: – Нейробластома.
Она опять замолчала, и ее руки стали теребить поясок платья.
– Оля! – раздался тяжелый, с надрывом вскрик.
В проеме двери стоял Леонид Евгеньевич, с тревогой и болью смотревший на жену.
– Оставь, Оля, прошу тебя, – почти взмолился он.
– Нормально, Леня, нормально, – остановила его Ольга Евгеньевна. – Я уже могу говорить.
Он тяжело вздохнул, в сердцах махнул рукой и вышел из комнаты.
