— Я так понимаю, что ты просишь меня подождать с инъекцией, — сказала Лилиан.
— Да, — кивнула я.
Она повернулась и вышла сквозь раздвижную стеклянную дверь, в темный дом. Все прочие остались стоять, глядя на меня. Даже Калеб, прислонясь к перилам и скрестив руки на груди, готовился смотреть представление.
Я сбросила рубашку и скорее ощутила, чем увидела, реакцию публики — как ветер по полю пшеницы, непроизвольную реакцию. Никогда я не раздеваюсь на публике, кроме абсолютно необходимых случаев. Черный лифчик, который был на мне, закрывал больше, чем типовой купальник, но показываться посторонним в белье — что-то есть в этом такое, что заставляет стесняться хорошо воспитанную девушку.
— Черные кружева! Какая прелесть, — прокомментировал Калеб.
Я хотела ответить, но Мерль меня опередил:
— Калеб, заткнись. И не заставляй меня повторять еще раз.
Калеб вжался в перила, обнял себя руками и надулся в обиженной гримасе, от чего стал выглядеть еще моложе, чем был.
— Продолжай, — сказал Мерль. — Он тебе больше не помешает.
Я посмотрела на него. Нехорошо, если он будет и дальше вмешиваться. Это подрывает мой авторитет — да, но раз я не знаю, есть ли у меня какая-нибудь власть над Калебом и соответствующий авторитет, то ничего страшного. Однако меня это раздражало, и я не очень понимала, как реагировать.
— Я ценю твою помощь, но если нашим пардам предстоит слиться, то Калеб должен научиться уважать меня, а не только тебя.
— Ты отказываешься от моей помощи?
— Сегодня главное — вылечить Грегори, но нам с Калебом все равно придется научиться понимать друг друга.
— Ты и его собираешься подстрелить?
Я попыталась прочесть его мысли по глазам — и не смогла. Непроницаемость с некоторой степенью враждебности.
— Ты думаешь, это надо будет?
Он едва заметно улыбнулся:
— Быть может.
Я тоже улыбнулась — чуть-чуть:
— Как раз этого мне и не хватало — еще одного разгильдяя в парде.
Улыбка его исчезла, как стертая рукой.
— Мы не твои коты, Анита. Пока что.
— Как скажешь, — пожала плечами я.
— Мы не твои.
Глядя на его лицо, я заметила, как пробежало по нему какое-то выражение. Будь свет луны поярче, я бы могла понять, что это.
— Почему тебя так беспокоит мысль, что я буду у власти?
— Меня она совершенно не беспокоит, — ответил он, качнув головой.
— Так в чем же дело?
Он снова мотнул головой:
— Что меня действительно беспокоит — это как бы ты не взяла власть и потом не потерпела неудачу — настоящую, тяжелую неудачу.
— Я приложу все усилия, Мерль.
