Эти люди не хотели подтвердить свою репутацию смелых воинов. Среди самых отчаянных они были лучшими, и тем не менее никто из них не решался отдать свою жизнь за жизнь врага. Они готовы были к сражению в открытом бою, днем, купаясь в ярких лучах собственной славы, при звуках оружия, трепещущих на ветру флагах. Но убить исподтишка, в тени, неожиданно, и упасть под ударами слуг было недостойно их честолюбия. Может быть, они считали, что королевство без них не обойдется, что они слишком важны для двора, для блеска французского оружия, и не хотели опускаться до положения тайных убийц? А может быть, они недостаточно пострадали от Ла Тремуя? Иначе бы они не цеплялись за свою жизнь всеми доступными им средствами.
Они были против Ла Тремуя, но в них не было огня ненависти. Их борьба была скорее политикой, благородным, но холодным желанием вырвать власть у человека, лишить его влияния на короля. Это не было сравнимо с ее ненавистью, исходившей из сердца отчаявшейся женщины, ставшей смыслом ее жизни.
Эти люди были просто нежелательны при дворе короля; некоторые из них считали короля пострадавшим от Ла Тремуя, но они не видели своих замков в огне, их фамилии не были вымазаны грязью, их жизни не угрожали, и их близкие не гнили заживо.
Катрин почувствовала привкус горечи во рту, волна гнева прокатилась по ее жилам. И когда грозный голос королевы, в котором звучало недовольство, потребовал:
– Достаточно, господа, необходимо все-таки составить какой-то план, – Катрин встала, покинула свое место и преклонила колено перед троном.
– Если позволите, Ваше Величество, я готова сделать то, перед чем отступают шевалье. Мне больше нечего терять, кроме жизни… и она для меня не так уж дорога, если я смогу отомстить за моего горячо любимого мужа! Соблаговолите только вспомнить потом, мадам, что у меня есть сын, и помогите ему.
Гневный ропот был ответом на ее слова. В едином порыве все сеньоры приблизились к ступенькам, где стояла на коленях Катрин, и все, как один, сжимали эфесы своих шпаг.
– Да простит меня Бог! – крикнул Пьер де Брезе высоким голосом. – Мадам де Монсальви, кажется, считает нас трусами! Дозволим ли мы, господа, чтобы у кого-то были подобные мысли в голове?
Со всех сторон послышались возмущенные, протестующие голоса, но неожиданно они были прерваны речью, звучавшей холодно и резонно.
