– Пропустите меня… Это мой супруг… я хочу видеть его!
– Нет, дочь моя, не подходите! Вы не имеете права… он этого не желает.
– Это неправда! – кричала взбешенная Катрин. – Арно! Арно! Скажи ему, чтобы он меня пропустил!
Арно стоял как вкопанный в нескольких шагах. Его перекошенное от боли лицо похоже на маску комедианта, изображающего страдание. Однако голос звучал уверенно:
– Нет, Катрин, любовь моя… Уходи! Ты не должна подходить. Подумай о нашем сыне!
– Я люблю тебя, – простонала Катрин. – Я не могу не любить тебя.
Позволь мне подойти!
– Нет! Бог свидетель, я тоже люблю тебя, и я не могу вырвать эту любовь из сердца, но тебе надо уйти.
– Святой Меан может сделать чудо!
– Я в это не верю!
– Сын мой, – упрекнул его монах, удерживающий Катрин, – вы богохульствуете.
– Нет. Если я пришел сюда, то не столько ради себя, сколько ради моих товарищей. Помнит ли кто-нибудь о счастливом выздоровлении в этих местах? Надежды нет.
Он повернулся и потяжелевшим шагом направился к своим друзьям по несчастью, которые, удаляясь, пели псалмы, не подозревая о разыгравшейся драме.
Катрин разрыдалась.
– Арно! – причитала она. – Арно… Умоляю… Подожди меня… Послушай меня!
Но он не хотел слушать. Опираясь на высокий посох, пошел вперед и даже не обернулся.
В это время Готье подошел к Катрин, высвободил ее из рук монаха и прижал, рыдающую, к груди.
– Уходите, брат мой, уходите скорее! Скажите мессиру Арно, чтобы не печалился."
"Монах ушел, а запыхавшаяся Сара и брат Этьен присоединились к своим спутникам.
Вслед за ними рысью подъехал шотландец. Катрин освободилась из объятий Готье, но слезы мешали ей, и она не увидела ничего, кроме дрожащей серо-красной фигуры, расплывавшейся на фоне снегов. Нормандец опять привлек ее к себе. С высоты на них свалился холодный голос шотландца: «Давайте ее сюда, и поехали! Мы и так потеряли много времени!» Готье, дернув головой, поднял Катрин и посадил на круп своей лошади, которую держал под уздцы солдат.
– Нравится вам или нет и пусть эта скотина сдохнет, но о госпоже Катрин позабочусь я сам! Мне кажется, вы не понимаете ее страданий.
На вашей лошади ей неуютно.
Макларен выдернул наполовину шпагу и прогрохотал:
– Мерзавец, ты вызываешь у меня желание забить тебе в глотку эти дерзости!
– На вашем месте, мессир, я не стал бы этого делать, – ответил нормандец, недобро улыбаясь. При этих словах его рука как бы случайно легла на рукоятку топора, заткнутого за пояс.
Макларен не стал продолжать и дал шпоры своему коню.
