Одна за одной слезинки скатывались на грубое полотно рубашки. Очень хотелось есть… Впрочем, ей все время хотелось есть, с того дня, как она попала в цыганский табор. Все тело болело, но не столько это мучило ее: она устала не физически, а морально. Результат событий последних дней оказался плачевным: она находилась в когтях Жиля де Реца, своего заклятого врага, Сара таинственно исчезла, не говоря уже о Тристане Эрмите, поведение которого она даже и не пыталась объяснить. Все это очень походило на отказ соратников от дальнейшей борьбы.
Совершенно уничтоженная последними событиями, она даже не осознала, что находится в замке. До ее слуха сквозь толстые стены главной башни-донжона долетели звуки песни. Там, в королевских палатах, на противоположной стороне двора, мужской голос пел, аккомпанируя себе на арфе:
О чем ты думаешь, красавица моя?Ужель не обо мне? Скрывать не смей…Катрин подняла голову, отбросила черную прядь, упавшую на лоб. Это была любимая песня Сентрайля, и сквозь старательный голос певца ей слышался другой, беззаботный голос старого друга.
Как раз эту песню Сентрайль пел, слегка фальшивя, на турнире в Аррасе, и это воспоминание привело Катрин в себя. Мысли ее стали отчетливее. Кровь потекла живее, и понемногу она взяла себя в руки. Ей пришли на ум слова коннетабля де Ришмона: «Ла Тремуй не живет даже в королевской резиденции. Он находится в донжоне и ночует там под охраной полусотни солдат…» Донжон? Главная башня? Но она же находится в ней! Инстинктивно она подняла голову к каменным перекрытиям, скрещенные арки которых терялись в тени потолка.
Эта комната расположена на втором этаже. Человек, разыскиваемый ею, должен жить наверху, над ее головой… в непосредственной близости, и от этой мысли ее сердце радостно забилось.
Катрин была так поглощена своими мыслями, что не услышала, как отворилась дверь. Жиль де Рец неслышно подошел к камину. Только когда он встал перед ней, Катрин обнаружила его. Оставаясь верной своей роли, Катрин быстро вскочила с испуганным видом, ей не пришлось притворяться: одно присутствие этого человека наводило на нее ужас.
Сердце было готово выскочить из груди, и она не могла сказать ни слова. Жиль грубо схватил цыганку за плечи и поцеловал в губы, но тут же оттолкнул от себя: «Фу-у! От тебя воняет, моя красавица! До чего же ты грязна!»
Она была готова ко всему, только не к этому, и тем не менее сама почувствовала запах пота и гнили. Ясно, что она была грязной, но услышать это из чужих уст было невыносимо стыдно.
