Обильное, жирное, пахнущее чем-то сладким."
"Боже, какой кошмарный запах – молока, больницы, пригорелой каши и ее страха!
Соседки по палате кряхтели, стонали, жаловались, обменивались впечатлениями, но они жили, им приносили на кормление младенцев! Женщины, не замечая Любу – счастье эгоистично, – сюсюкали с малышами, теребили их за щечки, нюхали жидкий пух на крошечных головках, разглядывали пальчики на руках.
Они кривили от боли лица, когда младенцы, жадно вцепившись в грудь, прихватывали перламутровыми деснами потрескавшиеся соски.
Постанывали от боли, закрывали глаза, но… Люба видела, как они счастливы! Нет, не видела: конечно, она не могла на это смотреть – отворачивалась к серой стене и зажмуривалась. Она не видела – чувствовала, какая благость разливается по палате, как замирает, останавливается, а потом звенит, словно хрустальный, воздух. И счастье, огромное, точно пышное и мягкое розовое облако, накрывает этих бледных, измученных молодых женщин и их малюток, сосредоточенно и важно исполняющих свое главное на сегодняшний день дело.
Николаев к окну палаты не подходил. Все подходили и кричали: «Таня, Олька, Светик!»
Тани, Ольки и Светики вскакивали с кроватей и, наспех пригладив ладонями волосы и запахнув сиротские казенные халаты, бросались к окнам.
Иногда подносили к окнам малышей.
А Люба опять смотрела на серую стену, до боли сжимала глаза, губы и затыкала пальцами уши.
Муж написал ей записку. Одну-единственную: «Поправляйся, ешь фрукты, набирайся сил».
Вместе с запиской нянечка принесла пять яблок, пастилу и апельсиновый сок.
Соседка по палате покрутила пальцем у виска:
– Дурак твой! Какие цитрусы? Разве кормящим можно? – потом вспомнила: – А, да ты у нас не кормящая…
Молоко у Любы перегорело накануне. «Все, – сказала она себе. – Я больше не молочная ферма, и слава богу, если уж я своего не кормлю».
Медсестра перевязала ей грудь. Туго, больно, но стало легче. К вечеру поднялась температура под сорок. Люба стряхнула градусник и ничего медсестре не сказала. «Сдохну – и славно! Как будет хорошо!»
А ночью начался бред и судороги.
Соседки вызвали дежурного, и ее перевели в отдельный бокс.
Через пару дней принесли записку от свекрови. Та высказывала Любе сочувствие и делилась своими переживаниями – за нее. О ребенке там не было ни единого слова.
Люба сползла с постели и вышла в коридор. Голова закружилась, она только успела выкрикнуть:
– Помогите!
Врач Инна Ивановна сидела на краю кровати и гладила ее по руке.
– Нет, мальчик жив.
