— Может, такое мыло никому не нужно? — флегматично жуя яичницу, осторожно предположил Мирослав.
— Конечно, нужно! — с жаром возразил маркетолог. — Но за неделю до выхода его стали продавать конкуренты. И «нетонущий кусок мыла» стал их новинкой, прорывом и позицией на рынке. Их, а не той компании, что его изобрела.
Мир пытался вспомнить что он знал о нетонущем мыле, понял, что первый раз о нём слышит, а потом только спросил:
— А что украли у нас?
— Чернила каракатицы. Всю нашу «чёрную» коллекцию, что мы собирались представить на выставке в сентябре, — едва не зарыдала она.
— Плакала наша золотая медаль. Это была наша разработка! Наша новинка! С чем теперь мы поедем?
— Неужели это так важно? Выставка? Медаль? — отодвинул недоеденный завтрак Мир: аппетит она ему всё же испортила.
— Конечно! Вы что не понимаете? Это наше лицо. Наш уровень. Наша флагманская позиция. Возможность подтвердить свой чемпионский пояс, если хотите. Без этой новой линии мы потеряем позиции, очки, рейтинг.
Мирослав относился к этому проще и считал нормальным: иногда уступать лидерские позиции, чтобы корона на мозг не давила, но спорить с несчастной, расстроенной женщиной не стал.
— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал он. — Ещё же есть время?
Мирослав посмотрел на ворох перестиранной рабочей одежды и достал из шкафа костюм.
— Опять? — покачала головой мама, глядя, как он очередной раз в выходной день собирается на работу.
Когда «подруги» уснули, она выпила две чашки кофе и оказалась не такой пьяной, как при них прикидывалась.
Точнее, трезвой, просто уставшей после бессонной ночи, но сон уже перебила.
— У нас украли чернила каракатицы. И плавающее мыло уже никогда не будет прежним, — ответил он.
Ирина Владимировна покачала головой, когда Мир улыбнулся.
— Езжай ты лучше с девушкой поговори, — она горько вздохнула.
— Мам, я просил, — отвернулся Мир от зеркала.
— Ну хочешь, я с ней поговорю? — шагнув к нему, поправила она узел галстука.
— О чём? Ничего нового ты не узнаешь, только растравишь ей душу.
— Будешь молча смотреть, как она выходит замуж за другого?
— А что ты предлагаешь? Умыкнуть её из церкви?
— Ну, это же неправильно, — всплеснула мама руками. — Ты страдаешь, она страдает.
— А что вообще в этой жизни правильно?
— Ну ты бы хоть с ним поговорил.
— Я говорил, мам. До того, как всё случилось.
— И что? — спросила она с надеждой.
— Я её люблю, он её любит. Я не собирался отступать, он — сдаваться. Так рассудила жизнь, случай и сама Кристина.
