Тут у нас не Москва, такого безобразия наши деревенские терпеть не будут. Ну собрались мужики, решили подкараулить. И подкараулили, поймали. И что же оказалось? Наш зоотехник это с «Луча» — Кирюшка Мячиков. Поддали ему мужики хорошенько, к участковому свели. Судили его, дали три года исправработ. В деревне ему с тех пор хоть на улицу не выходи. Затравили его совсем. Хоть и за дело, новее же человек. Отец Дмитрий сжалился, взял его к себе. Сколько беседовал с ним, усовещал. А Мячиков ему в ответ — я сам свидетель — все понимаю, а ничего с собой поделать не могу, словно сила меня какая-то обнажаться при бабах толкает.
Ну работал он тут при церкви. А по осени пропадать стал — на день, на два. Отец Дмитрий ему тут на днях строжайшее внушение сделал: не вздумай опять за свое, мол, приняться, грех это великий. А Мячиков в ответ дерзить стал, огрызаться.
— Ну осенью обострения бывают, — философски заметил Колосов. — А вы давно этого типа тут видели? В день убийства он был тут?
— Утром точно был. Отец Дмитрий как раз его и воспитывал по-пастырски.
А вот что-то сегодня не пришел он бочки красить, а ведь должен был доделать работу.
— Не пришел? А где живет? В Тутышах?"
"— Нет, дом у них на главной усадьбе «Луча». Сестра-то с мужем уехали, хату оставили. Только Мячиков там редко бывает. Перед соседями стыдно. Каждый ведь пальцем тычет.
— Ладно, отыщем этого вашего эксгибициониста, — щегольнул термином Колосов. — Что я еще у вас спросить хотел — в день убийства вы сами-то когда видели отца Дмитрия в последний раз?
— Да утром и видел.
Мы с ним церковь открыли. Он мне как раз насчет денег и сказал — мол, после обедни и поеду в банк.
— Это было во сколько?
— Утром рано. А в десять мы расстались. Я в магазин спешил. У нас по четвергам и пятницам основной привоз всего. Так что я в Воздвиженское пошел, а отец Дмитрий в церкви остался.
— А Мячиков тоже там был? — уточнила Катя.
— Да я ж говорю — он бочки красил.
— Алексей Тимофеевич, а где вы живете? Далеко отсюда? — спросил Колосов.
— Я вам покажу, пойдемте. Отсюда мой дом видно. — Захаров, быстро семеня, повел их за церковь.
Пейзаж здесь, в стороне от дороги, словно раздавался вширь к горизонту: направо вдали среди багряной осенней листвы темнели крыши каких-то строений. Впереди бурым лоскутом стелилось картофельное поле. По нему, тарахтя, ползали два уборочных комбайна. Налево разбитая проселочная дорога уходила с холма под уклон, спускаясь на дно узкой тенистой лощины.
