— И все, чем он владел, было завещано кому… Калмыченко? Никого не смутило?!
Меня от злости корежит. Папа святым не был. Он бывал вспыльчивым и злым, когда был помоложе. Потом резко сдал, еще и эти болезни с ногами... Но Калмыченко в сто крат хуже.
Не верю, что папа у него украл. Потому что это ложь. Ему просто не удалось отмыть несколько сделок фирм-однодневок Калмыка, и финансы были слиты в утиль.
Вадим забирает мои руки в свои, придерживает:
— Меня сейчас смущает только одно: что ты до сих пор в бегах, когда в этом давным-давно нет никакой необходимости.
Калмыченко плевать. У него дела поинтереснее и поважнее тебя. Кстати, он женился. У него жена и двойня. Примерный семьянин…
Примерный семьянин не врывается ночью в спальни молоденьких девушек и их не держат двое других мужчин, чтобы он мог развлечься.
— Тебе пора оставить прошлое в прошлом и идти вперед. В конце концов, ты избавлена от груза грязного бизнеса отца. А я хорошо обеспечен, и смогу подарить тебе достойное будущее, — обещает Вадим.
— Ты сейчас живешь в другом месте?
— Именно так. Позволь показать тебе наше будущее.
— А если мне не понравится твой дом?
— Малыш, он еще строится, и ты всегда можешь оформить его на свой вкус.
Неплохо.
Да, неплохо. Но восторга я не испытываю, а необходимость лгать Вадиму убивает.
Как убивает понимание, что нет во мне того неискушенного трепета, что раньше. Тогда меня штормило от одной мысли о побеге, о тайном романе с тем, с кем не хотел сводить отец.
Кровь будоражило протестом! А сейчас… За год с небольшим впечатления стерлись и поблекли. У меня, будто у собаки, год за десять.
— Мне нужны достойные новые документы. Сможешь организовать?
Брови Вадима взлетают вверх.
— Это привлечет ненужное внимание, к тому же в этом нет никакой необходимости. Скоро ты сама в этом убедишься. Просто позволь тебе показать?
Видя мою нерешительность, он улыбается:
— И разумеется, я достану все, что только пожелаешь. Поехали отсюда.
— Ты на машине?
— Взял в аренду машину с водителем, — кивает.
— Я тоже на машине.
— Наверняка, она ужасна, — наклоняется. — Ужасно неприметна, как твой новый цвет волос.
Это парик. Парик же… Неужели не видно?
Но какого-то черта я глушу в себе разочарование усилием воли и встаю, позволяя Вадиму увести себя.
Извиняются только слабаки и неправые, и во мне тлеет это желание извиниться, что я подвела…
Проклятое чувство вины.
Оттягиваю момент прощания.
