– Ее подпишут твоим именем? – повторила она вопрос Альфонсо.
Я кивнула.
– Так и напишут: «Элена Греко»?
– Да.
Она вернула мне тетрадь:
– Я не смогу сказать, хорошо это или нет.
– Ну пожалуйста…
– Нет, не смогу.
Но я стояла на своем. Даже сказала, покривив душой, что не отдам статью Нино, если она ей не понравится. Или если она откажется ее читать.
В конце концов она сдалась. Мне показалось, что она вся сжалась, будто ее придавило чем-то тяжелым. Впечатление было такое, словно она с болью выдирала из собственного нутра прежнюю Лилу, ту, что читала, писала, рисовала и строила грандиозные планы – легко и естественно, едва ли не интуитивно.
– Можно я кое-что зачеркну?
– Давай.
Она вычеркнула некоторые слова и одну фразу целиком.
– Можно кое-что переставлю?
– Можно.
Она обвела одно предложение и волнистой линией перенесла его в начало заметки.
– Хочешь, перепишу на другой листок?
– Да я сама перепишу.
– Нет, дай я перепишу.
Она переписала. Возвращая мне тетрадь, она сказала:
– Ты молодец! Неудивительно, что тебе ставят одни десятки.
В ее словах не было иронии, она говорила вполне искренне. Но потом неожиданно резко добавила:
– Больше никогда не показывай мне, что пишешь. Я ничего не буду читать.
– Почему?
Она задумалась.
– Потому что это больно. – Она ткнула себя пальцем в центр лба и рассмеялась.
54Я вернулась домой счастливая. Заперлась в туалете, чтобы не мешать домашним, прозанималась до трех часов ночи и только потом отправилась спать. Встала в половине седьмого, чтобы успеть переписать текст.
Я перечитала страницу, исписанную круглым Лилиным почерком, не изменившимся со времен начальной школы, – в отличие от моего, который стал мельче и прямее. Текст остался моим, только обрел ясность и живость тона. Вычеркивания, перестановки и небольшие добавления, а также ее почерк подарили мне странное ощущение: как будто я сама себя обогнала и бежала шагов на сто впереди себя – бежала легко, полная осознанием своей гармонии с миром, о чем еще вчера и не мечтала.
Я решила не переписывать текст и отнесла его Нино как был, чтобы в моих словах сохранился след присутствия Лилы. Он прочитал его, часто хлопая длинными ресницами, и неожиданно грустно сказал:
– Галиани права.
– В чем?
– Ты пишешь лучше меня."
"Я смутилась и стала отнекиваться, но он повторил ту же фразу еще раз, повернулся ко мне спиной и ушел, не прощаясь, даже не сказав, когда выйдет журнал и где я смогу его получить. Его реакция меня разозлила.
