Она протянула ему маленькое пластмассовое ведро и овощечистку.
— Ты серьезно? — скривился Богдан.
— А что? Это как-то попирает твою мужественность? Плейбои не чистят картошку? — спросила Рита голосом, чуть менее напряженным, чем в самом начале.
Богдан вздернул бровь. Отложил в сторону овощечистку и, демонстративно взяв со стола небольшой нож, принялся за работу. Он рано научился готовить. Чтобы не сдохнуть с голоду, когда мать с отцом находились в очередном запое, приходилось напрячься. Картошка долгое время оставалась единственной доступной для него едой.
Просто потому, что она была дешевой, а деньги в их семье тратились лишь на горькую.
Очистки падали в мусорное ведро длинными, закрученными в спирали полосками. Наверное, такие умения, как и езда на велосипеде — не забываются, сколько бы времени не прошло, — подумал Богдан с удивлением. Он-то полагал, что за прошедшие годы утратил сноровку, но нет. У него выходило все так же ловко.
Рита же, убедившись, что он неплохо справляется, кивнула головой, сложила овощи в миску и пошла к уличному крану, чтобы их вымыть.
Набрала воды, отставила посудину на скамейку и, склонившись к самому носику, сделала несколько жадных глотков. Когда она медленно выпрямилась, большая хрустальная капля сорвалась с губ и упала прямо в ямку на шее. Марго смахнула ту тыльной стороной ладони, оставляя на коже серый развод, и, закрыв глаза, с видимым наслаждением подставила руки под прохладную воду."
"А Богдан замер. Застыл, как дурак. Его будто током прошибло.
Это было самое чувственное, самое прекрасное зрелище, которое он когда-либо видел. Оно подхватило его и протащило по самым дальним, самым потаенным лабиринтам памяти, где он был с ней. Горло сжал спазм. Сердце садануло о ребра. Последнее время он чувствовал себя древним, как мир, стариком. Несчастным и очень одиноким. И если быть откровенным, это гулкое одиночество, оно ведь в нем все эти годы было. Годы неудовлетворенности собой, каких бы вершин ни достиг, и на какие бы высоты ни забрался.
Он просто обманывался. А оно было… занозой сидело в сердце. И не спасали от него ни женщины, которых у Богдана было в избытке, ни деньги, ни прущая в гору карьера.
Господи! Сколько же времени он потратил на этот самообман…
Рита открыла глаза, будто нехотя повернула вентиль и, вымыв овощи в миске, выплеснула воду прямо на цветущую клумбу.
— А где же дед? — сглотнул Богдан, возвращаясь к картошке.
— На полях. У него здесь много земли… — Рита потянулась к его руке.
