– Филатов! – я закипаю, как тот самый старый алюминиевый чайник на газу, ощущая прикосновение сильных теплых рук к оголившейся пояснице. И, отойдя, наконец, ото сна, замечаю отсутствие воды на полу и пытаюсь дотянуться до крепкой шеи, так и манящей мою жадную до крови натуру. – Убью!
И, то ли маньяк из меня никудышный, то ли Ванечка непробиваемый, но озвученной угрозе он не внимает и ведет себя, как типичный неандерталец. Перебрасывает возмущающуюся меня через плечо и отвешивает не сильный, но весьма обидный шлепок по моему мягкому месту.
– Филатов! – ударяю по широкой спине, понимая, что с тем же успехом я могла стучать кулаками по каменной глыбе – удовольствия минимум, отклика никакого. – У тебя мозг совсем отключился, а с ним и инстинкт самосохранения?
Мои вопросы остаются без внимания в то время, как наглый оккупант отказывается вести переговоры и опускает меня на пол, подталкивая в сторону плиты. А еще делает такие жалобные глаза, что запал ругаться исчезает сам собой, зато желание варить борщи, печь блинчики и гладить рубашки растет в геометрической прогрессии.
Даже при том, что подобными отклонениями я, в принципе, не страдаю.
– Ва-а-ась, – сосед словно чувствует мою слабину, и, взъерошив густую волнистую шевелюру, просительно тянет: – сделай, пожалуйста, гренки, а? Как вчера. С сыром."
"Сказать «нет» обаятельному, привлекательному и не в меру наглому соседу по какой-то причине не представляется возможным.
Так что я, активно коря себя за излишнюю любовь к роду человеческому, достаю старую чугунную сковородку, десяток яиц и батон белого хлеба с хрустящей корочкой. Попутно сервируя на стол масло, копченую колбасу и кусок сливочного сыра, тающего во рту.
– Филатов! Это в последний раз! – стараюсь казаться суровой, сведя брови к переносице, но судя по хриплому полузадушенному смешку, мне не верят от слова совсем. Обидно. – Да тебя проще убить, чем прокормить!
На мое бурчание Ванька никак не реагирует, усаживаясь на шаткий стул, который крякает и безбожно скрипит, но все-таки выдерживает незваного гостя.
– Аленушка, ты чудо, – продолжает бессовестно подлизываться брюнет, утаскивая с тарелки подрумяненную гренку, вгрызаясь в нее зубами и разве что не причмокивая от гастрономического удовольствия. А потом выдает такое, что мне приходится ловить упавшую челюсть: – Был бы характер помягче, точно б женился.
