Для меня главное — органная музыка. Ради неё я годами служил листмейстером.
— Прекрасно вас понимаю.
— Надеюсь, вы не считаете, что это я убил своего учителя? — голос будущего органиста дрогнул, точно порванная струна.
— Вы хотите услышать честный ответ?
— Конечно.
— У вас недостаточно мужества, чтобы отважиться на смертоубийство.
Томас покачал головой и сказал на выдохе:
— Уж лучше так.
— Одного понять не могу, как вы не заметили арбалет на лесах? — Ардашев впился глазами собеседника, точно пытался проникнуть в его мысли.
Молодой человек развёл руками и ответил обречённо:
— Сам не пойму.
— Вот это и вызывает недоумение у полиции.
— Служить ассистентом — не значит только ноты переворачивать. — Органист поднял глаза и принялся увлечённо говорить: — Я должен слушать музыку и следить за регистрами. Их же по-разному можно открывать: быстро или плавно. От этого и звук меняется. Он может быть спокойным или резким. Управлять регистрами — искусство. Конечно, это не игра на басах или мануалах, но, поверьте, не всякий перевертмейстер слышит и понимает своего органиста так, как я чувствовал господина Бартелсена.
— Это все знают, — вмешался в разговор Ильмар и, сверкнув злым взглядом на Ардашева, сказал задиристо: — А если, к примеру, и я самострела не видел, значит, я подозреваемый?
— Послушайте, — Ардашев осмотрел «педальщика» с ног до головы, брезгливо поморщился и вымолвил: — всё забываю, как вас зовут…
— Ильмар, калькант я…
— Так вот, Ильмар, вы свободны. Если понадобитесь, велю вас позвать.
Здоровяк кивнул угодливо и безропотно засеменил по лестнице.
Ардашев провёл ладонью по крышке органа и сказал:
— А вы, Томас, сядьте. — Тот повиновался. — Во время нашей прошлой беседы вы упомянули, что перед тем, как в спину Карла Бартелсена вонзилась стрела, он как-то странно посмотрел на ноты, помните?
— Совершенно верно. Он точно испугался чего-то.
— Нотная тетрадь Бартелсена у вас?
— Да вот она, — он указал на подставку, — «Шутку» Баха я играл по ней.
Оставил, как память о своём учителе.
— Не сочтите за труд, откройте партитуру на той самой странице, которая удивила Карла Бартелсена перед смертью.
— Я её запомнил — семнадцатая страница. Вот.
Клим Пантелеевич пробежал лист глазами, а потом сказал:
— Все ноты здесь печатные, да?
— Безусловно.
— А эти четыре ноты в самом верху видите? Они написаны от руки чернилами. Если я правильно помню детские занятия музыкой, то это: до диез — ля — фа диез — ля.
