Р…»?
Инспектор, погладил усы и, подняв глаза к потолку, вымолвил:
— То есть, вы хотите сказать, что Минор и Бартелсен — жертвы одного злодея?
— Трудно ответить однозначно, но если попытаться найти общее между документом, обнаруженном в столе советского дипломата, в котором говорится о складном церковном алтаре, и пропаже складного алтаря Черноголовых, то, согласитесь, некая взаимосвязь наблюдается. Хотя, возможно, я и ошибаюсь. Для того, чтобы дать однозначный ответ, нужны дополнительные факты. А их пока у меня нет.
— А убийство барона? — задумчиво выговорил полицейский. — Оно не может быть связано с этими двумя преступлениями?
Ардашев пожал плечами:
— С полной уверенностью могу утверждать лишь одно: если обратиться к календарю, то в череде всех трёх предумышленных смертоубийств барон Каллас пал первым."
"— Должен заметить, господин Ардашев, что хоть ваш довод насчёт невиновности этого музейного крота и звучит убедительно, но мой внутренний голос подсказывает, что он — самый настоящий воровской пособник.
Его место на Никольской 25, в Следственной тюрьме.
Старик опустил голову и замер, точно приговорённый.
— Туда вы всегда успеете его отправить. Но первым делом надо взять с собой ключи, чтобы эксперт извлёк из них следы воска и составил заключение. Это важная улика, господин Саар.
— Вы абсолютно правы. Просто вылетело из головы. — Он погрозил Ардашеву пальцем. — А вы молодец! Ну ведь служили же раньше в сыскной полиции, а? Или в жандармерии? Или были инспектором секретной полиции? Да? А, может, судебным следователем по важнейшим делам? Или по особо важным? А? Признайтесь же, наконец, Клим Пантелеевич! Хватит маскарад устраивать.
Частный сыщик усмехнулся:
— Вижу, что вы до сих пор мне не верите. Что ж, в таком случае, открою вам ещё один секрет: когда я вёл адвокатскую практику в Ставропольском Окружном суде, я грешил сочинительством. Был самый настоящий litteratus homo.[15] И меня неплохо издавали. Вполне вероятно, что в библиотеке Ревеля вы сможете отыскать мои книги и убедиться в правдивости сказанного.
Правда, я писал под псевдонимом.
— И как же вы себя величали?
— Клим Побединцев. А о моих адвокатских расследованиях, начиная с 1907 года, рассказывали многие газеты. В том числе и иностранные. Полистайте французскую «Le Figaro». Она впервые упомянула обо мне ещё в 1907 году — сразу после раскрытия тайны гибели французских ювелиров: отца и сына Делавинь[16]. А в 1910 году и лондонская «The Times» тоже удосужилась написать обо мне.
