Мы никогда никуда не выходили вместе, иногда я выбиралась на улицу одна, даже встретилась с подругами. Но говорить нам было не о чем. Они смотрели на меня странно: то ли мама успела позвонить и рассказать свою версию, то ли я сильно изменилась, то ли все-таки заметили синяки на горле и порезы на груди.
Это было после того вечера, когда Олег пришел с работы очень, очень злой. Даже дверь хлопнула так, что я вздрогнула, а мое сердце ухнуло ледяным комком в живот."
"Он прошел в комнату, к столу, медленно расстегнул и закатал рукава рубашки, не глядя на меня.
Медленно вытянул ремень из шлевок на брюках. И даже не стал снимать ботинки.
Он подходил к кровати, держа в руке этот ремень, а я отползала к стене, всерьез пугаясь арктического холода в его обычно пылающих глазах.
В тот день он разрезал и разорвал на мне всю одежду, придушил ремнем, наступая ботинком на горло, исхлестал проводом от телевизора, боль от которого начиналась ожогом и уходила в глубину тела, зудя где-то в костях, а под конец…
Под конец он заломил мне руки за спину, согнул и лупил деревянной лопаткой по заду, не давая вздохнуть, пока через кожу не начала выступать кровь и пачкать светлое дерево.
Я орала, хрипла, орала снова. Он прервался ненадолго, чтобы найти в своей коробке кляп и заткнуть меня, накрыть голову подушкой и выхлестать еще больше и дальше. Я думала, что просто не выдержу, просто умру…
Но вместо этого где-то за пределом моего терпения, за пределом всего вообще вдруг почувствовала, будто прорвалась какая-то плотина.
Я словно перешагнула в другой мир. В нем больше не было боли. Только огонь обжигал мои бедра, разбегаясь языками пламени по всему телу. И слезы лились, не переставая, освобождая меня от напряжения, которое копилось, кажется, всю мою жизнь.
А вслед за этим меня накрыло волной такой эйфорической дрожи, что я бы испугалась, что сейчас умру, если бы могла пугаться. Но в тот момент страха в моем мире не было.
Была… любовь.
Наверное, это и есть любовь.
Бесконечная благодарность, тепло, желание слиться с тем, кто еще секунду назад был безжалостным палачом в моих глазах. А сейчас я видела просто живого человека, который вошел час назад почти мертвым. И только моя жертва помогла ему выплеснуть, выблевать ту черноту и холод, которыми он был наполнен.
Трахал он меня после этого остервенело и долго, но каждое движение в меня было таким горячим и нужным, что меня не волновала даже боль в измученном теле.
