– Потом человек не может вспомнить, что совершил…
– Это невозможно! – В голосе Погорельского было столько убежденности и пафоса, что не поверил бы ему только самый циничный и беззастенчивый субъект.
Ванзаров не поверил.
– Почему? – спросил он. – На сеансах гипноза чего только не вытворяют: и петухом поют, и на веслах гребут, и козленком скачут. Отчего бы не стать стрелком?
Погорельский вдруг улыбнулся.
– Ах, вот вы о чем! Как же я сразу не понял! Так вот, Родион Георгиевич, все перечисленное вами относится к сеансам гипноза в театральном зале! Понимаете разницу? Не могу утверждать наверняка, что концертирующие гипнотизеры выставляют подсадки… Не могу, хотя это известно… Дело в другом: да, на публичном сеансе можно заставить человека хоть руками махать, да только на этом и кончится…
– То есть, выйдя с сеанса, ваш пациент изображал бы орла до тех пор, пока городовой под арест не увел?
– Именно так! – Погорельский вскочил, торжествуя.
Настроение его менялось стремительно. – Ну дал бы я на гипнозе приказ: «Убей его!» И что дальше? А дальше пациенту надо дать револьвер или нож и прямиком направить к цели.
Он бы так и шел по городу с револьвером, как…
– Сомнамбула, – закончил Ванзаров. Он давно уже опередил доктора на тропинке логики. Оба оказались у одной развилки.
Погорельский победно вскинул руки.
– О, вы прозрели!
Зря он радовался. Испытания только начинались. Ванзаров предложил вернуться в кресло. Не подозревая дурного, доктор устроился вольготно.
– Мессель Викентьевич, опишите вечер, когда умерла Серафима Иртемьева.
Погорельский издал звук, будто в горле у него скопился комок электричества.
– Да что описывать? Обычный вечер… Жарко было… Задернули шторы, выключили свет… Все были на своих местах… Обычный сеанс… Когда включили свет, Серафима Павловна была мертва, наверное, с полчаса…
– У нее было больное сердце. Как же вы разрешили ей сидеть в духоте?
– Я запрещал, – в глубокой печали проговорил доктор. – Умолял подождать в малой гостиной под открытым окном… Или хотя бы принять лекарство… Она и слушать не хотела… Рвалась на сеанс…
– Как будто совершила самоубийство, – сказал Ванзаров, незаметно уйдя по тропинке мыслей.
Погорельский хотел решительно возразить, но почему-то не нашел подходящих слов.
– Нет-нет… Это невозможно… Серафима Павловна любила жизнь, дочь… – сказал он не слишком уверенно.
– Сверчков застрелился на том же месте. – Ванзаров тряхнул головой, чтобы всякое не путалось перед глазами.
