Обхватив руками плечи, я присела на скамейку под густой ёлкой и стала смотреть, как в окне мелькает силуэт Марка. После пережитого я замечала только мужа, с ужасом осознавая, что он чудом остался жив. Как, впрочем, и этот молодой милиционер и как я.
— Замёрзли? — На лавку рядом со мной опустился пожилой милиционер в звании лейтенанта и протянул ватник. — Накиньте, а то простудитесь.
— Спасибо.
Лейтенант помолчал.
— Нам повезло, что ваш муж оказался доктором. Авось и вытащит Лычкова с того света. Никак нам эту банду не изловить.
Эх, — он с размаху стукнул себя кулаком по колену, — мы их в другом месте ждали! Данила на всякий случай на разведку пошёл. Дурья моя голова. Нет чтобы самому пойти! Мальчишку под пули сунул! Никогда себе не прощу, если он не выживет!
— Муж сказал, что жить будет, он хороший врач, фронтовой.
— Дай Бог, ежели так. Я хоть и неверующий, а пойду в церковь свечку поставлю. Бог — Он ведь как: когда дела в порядке, так вроде бы и не нужен, а случись что, к Нему несёмся: и верующие, и неверующие, и коммунисты, и комсомольцы, помоги, мол, нам, дуракам, защити, спаси и помилуй.
— Он искоса взглянул на меня. — Не понимаю, почему бандюки вас не убили. В первый раз свидетели в живых остались."
"Я ещё не отошла от переживаний, и его слова снова всколыхнули в памяти бездонный глаз пистолетного дула, направленный прямо на меня. Я поёжилась под ватником:
— Сама не понимаю. Вы, конечно, налётчиков спугнули, но чтобы выстрелить, нужна секунда.
На скрип двери в амбулатории мы оба выпрямились.
Фельдшерица, которую вызвали из дома, выглянула в щель:
— Кузьма Иванович, не волнуйтесь, доктор сказал, поправится Данила, — она всхлипнула, — если бы не доктор, то я бы сама не справилась, я огнестрелы вообще в глаза не видела да и пулю извлекать не умею. И кровотечение вовремя остановили, иначе Данила бы кровью истёк.
— Поправится, говоришь! — обрадовался лейтенант. — Это дело! Поправится! — Он вскочил, покружил по двору и снова сел. — В рубашке Данила родился! Это надо же так свезти, чтобы рядом военврач оказался! — Он цапнул меня за руку своей огромной лапищей.
— Спасибо вашему мужу, ой спасибо! Даниле ведь только-только восемнадцать стукнуло, жить да жить!
* * *Последним Данила запомнил сильный толчок в грудь. Потом он кувырком полетел в чёрную яму без дна и выхода. В яме стоял дикий холод, не зимний, морозный, а какой- то другой, косматый, страшный, давящий, из которого его выдернула резкая боль, внезапно просверлившая грудь насквозь.
