Несколькими часам позже, когда стемнело, шрамодух вернулся с поломанным фонариком, который отбрасывал свой луч только в Междумир. Чудище посветило в глаза узникам.
— Допрос третьей степени, — проговорил он. — Очень старая и очень эффективная штука. — Он уселся в своё кресло-качалку, поставил на колени коробку с жареным цыплёнком и принялся есть на глазах у пленников. — Голодные, небось? Как говорила моя бабушка... — Но тут он принялся уплетать свой ужин, не закончив фразы. Похоже, такова была его манера разговаривать; никогда нельзя было понять, высказался он уже до конца или нет.
Его слова словно бы замирали, оставляя собеседника в недоумении и в ожидании продолжения. Майки это безмерно раздражало; ему хотелось залепить старому идиоту сочную оплеуху, но его останавливало осознание того, что касаться шрамодуха, чего доброго, чревато. От него, Майки, тогда и мокрого места не останется.
К счастью, цыплёнок, которого жрал шрамодух, принадлежал живому миру — Майки не ощущал его запаха; и если бы даже чудище бросило его своим пленникам, они не смогли бы его не то, что есть, а даже поймать — он пролетел бы сквозь них, как любая живомирная вещь.
И всё равно — видеть, как этот старый хрыч уминает отличную еду, было пыткой. Третьей степени.
— Так что, расскажете, что происходит? — повторил шрамодух с набитым ртом. — Потому что если не расскажете...
Может статься, если они поведают ему то, что он хочет слышать, шрамодух отпустит их на свободу?.. Однако Майки продолжал хранить молчание из принципа, хотя его запирательство вряд ли сослужило бы им с Ником хорошую службу.
Их тюремщик откусил солидный кусок цыплёнка и оросил его изрядной порцией виски, хлебнув прямо из бутылки. Майки подумал, что печень у этого выпивохи, должно быть, уже отдала концы и тоже перешла в Междумир.
— Есть один поезд, — сказал Майки.
Шрамодух наклонился вперёд, весь превратившись в слух.
— Валяй дальше.
— Он направляется на запад. Мы гонимся за ним.
— Зачем?
— Нам нужно кое-кого выручить из беды.
— Так я тебе и поверил."
"— С чего мне врать?
— А с того, что привидения всегда врут, — сказал шрамодух. — Привидения — самые отъявленные лжецы. Ты просто обязан быть лжецом, если умудрился обмануть саму смерть. И ты очень хорошо врёшь себе самому, убеждая себя, что всё ещё жив. — Он обвиняюще наставил на него обглоданную куриную кость. — Но я-то знаю, что ты за птица. Вы все — демоны, и от вас добра не жди. А вы знаете, что говорят про демонов — что вы...
