Уцепившись за знакомое словечко, гитлеровец застучал стаканом об стол:
— Дура, дура, дура!
От стыда и унижения Кате захотелось выскочить из кладовки и выкрикнуть в ненавистное лицо фашиста, чтобы убирался прочь с их земли, иначе…
Опасаясь, что может выдать себя, Катя крепко прикусила зубами кулак: терпи, Зайцева, будет и на нашей улице праздник. Стараясь не производить шума, она переступила через корыто, приникнув к крошечному запотевшему оконцу. Отсюда открывался вид на баню, где спрятана рация. Около бани круглый прудик с берёзкой на холме.
Дальше огороды, потом лес.
В огороде копались две женщины в надвинутых на лоб платках. Старые или молодые — издалека не разобрать. Перевернув пласт земли, одна из них поднесла ладонь к глазам, вгляделась в дом деда, из которого выходил фашист, и выразительно покачала головой.
— Манька Белова, — сказал дед, возникший у Кати за спиной. — Злющая, ровно крапива. Ты с ней не разговаривай. И вообще во двор старайся не выходить, а я всем буду говорить, что ты после смерти матери маленько умом тронулась.
И вообще, давай условимся, Надюшка, — никаких вопросов. Меньше знаешь — целее будешь. Мне твоего предшественника на всю жизнь поминать хватит. Хороший был парнишка, но сунулся куда не просят и спалился.
— А что с ним случилось? — холодея от того, что сейчас услышит, спросила Катя, хотя помнила разговор о судьбе своего предшественника перед вылетом. Но хотелось услышать из первых уст, а вдруг он погиб от шальной пули или был убит в бою.
— Повесили его фрицы, — сурово оборвал разговор дед с хрипотой в голосе.
— Пойдём-ка, я тебя покормлю, небось проголодалась, а у меня караси жареные к твоему приходу.
Несмотря на большое тело, дед двигался бесшумно, словно кошка, и движения его были ловкие, уверенные.
Открыв печную заслонку, он вопросительно зыркнул на Катю из-под кустистых бровей:
— Печку топить умеешь?
Она улыбнулась:
— Да я деревенская, почти местная, — но тут же прикусила язык, вспомнив инструкцию: никому ничего о себе не рассказывать, даже косвенно.
Но дед, казалось, пропустил её оплошность мимо ушей и брякнул на стол большую чугунную сковороду с красноватыми тушками карасей, густо посыпанными нарезанным луком.
У Кати потекли слюнки. Она вспомнила, что не ела почти сутки, и последним обедом была гречка с тушёнкой в аэродромовской столовой. Когда девушка-подавальщица в голубом лётном комбинезоне поставила перед ней компот, Катя уже очень спешила, поэтому она выпила взвар на ходу, даже не сказав спасибо.
