Их осталось двадцать пять штук, и если советские войска не прорвут блокаду и часы закончатся, то к нему придёт голод.
Поглощённый спасением собственной жизни, Михаил Михайлович стал вспоминать о Лере только тогда, когда ему приносили от неё передачу с горсткой крупы или несколькими сухарями. Пряча гостинцы в сундук, он с раздражением думал, что дочь могла бы присылать больше. Ей хорошо возле продуктовой дороги в сытости, тепле и на полном военном обеспечении, в то время как её отцу приходится выживать в нечеловеческих условиях.
Эгоистка. Вся в мать. Жены, давно вычеркнутой из жизни, Гришин предпочитал мысленно не касаться. Умерла — так умерла. Хотя в глубине души он не был в этом абсолютно уверен.
* * *Рана долго не заживала и гноилась, поэтому Сергей вышел из госпиталя только в середине апреля, когда солнечный фронт полностью вытеснил с неба неприятельские снежные тучи. Правда, иногда в Приладожье с боями прорывалась метель, но она уже не могла переломить ситуацию, и весна уверенно наступала.
День стоял звонкий, ясный, хрусткий, как осколки сосулек у крыльца госпиталя.
Ночью корка наледи с грохотом рухнула с крыши, и раненые в их палате заворочались в койках: бомбят?
Кое-кто уже стал одеваться, но заглянувшая в дверь медсестра успокоила:
— Спите, голубчики, это сосульки под застрехой спикировали, оттепель на дворе.
Впервые с начала войны Сергей отоспался, отъелся и отмылся. По крайней мере, с рук сошла плёнка моторной грязи, которая, казалось, прилипла навсегда и останется до самой старости, если получится до неё дожить.
Настроение у Сергея было отличное, подкреплённое вчерашним письмом от мамы.
Мама сообщала, что ходила к Кате в казарму, саму её не застала, но Катя жива-здорова, болела, поправилась и приступила к службе.
Из окон палаты на Сергея смотрели товарищи по палате, с которыми успел подружиться. Тараска — пацанчик из Киева, в знак прощания махал растопыренной ладонью. Сергей широко улыбнулся и вскинул на плечо вещмешок с сухпайком и парой чистых портянок.
Хотелось как можно скорее добраться до полка и вскочить на подножку своей верной полуторочки. Заждалась, небось, хозяина.
Шофёр первой же попутки сразу признал в нём своего и, гостеприимно предлагая сесть, сказал:
— Отъездились мы, брат, по Ладоге. Сегодня-завтра последний рейс. Воды по колесо, не машина, а лодка, едешь — как плывёшь. — Оторвавшись от руля, он шутливо развёл руками в стороны.
