Около сбитого немца он коротко притормозил, на ходу выхватывая автомат из обмякшей руки того, кто пришёл в чужую страну, чтобы умереть. Пальцы сами нашли гашетку.
Один из немцев рухнул как подкошенный, сугробом оставшись лежать на заснеженной равнине. Сергей круто развернулся и рванул машину вперёд, выжал максимум, и полуторка уже не ехала, а летела. Он сумел превратить её в оружие.
Оставшийся фриц замер. Наклоняясь вперёд под порывом ветра, он быстрым жестом вскинул вверх ладони, словно старался оттолкнуть от себя неизбежную смерть.
Руки Сергея одеревенели на руле. Он хотел выстрелить, хотел сбить, но не смог.
Ударив по тормозам так, что его кинуло грудью на руль, Сергей остановился вровень с немцем. В глаза бросилось бледное мальчишеское лицо с трясущимися щеками. Из уголка рта по подбородку стекала струйка слюны. Страх лишил врага возможности двигаться.
— Садись, быстро! — Схватив автомат, Сергей качнул стволом в направлении сиденья, но немец не шелохнулся — стоял столбом и только таращил глаза, в которых металось безумие.
Сергею пришлось неловко втаскивать его в кабину за капюшон.
Потом он отыскал под сиденьем кусок проволоки и туго перемотал немцу сцепленные за спиной кисти рук:
— Хочешь жить — сиди не шевелись. Ферштейн?
От нарастающего вдалеке лая собак и одиночных выстрелов немец встрепенулся, но тут же осел обратно, безвольно уронив голову на грудь. Из путанных звуков Сергей уловил согласие:
— Я, я.
Не меняя позу, немец затих, вроде как потерял сознание.
Пока Сергей вёл машину наугад, прочь от Шлиссельбурга, метель успокоилась, но ветер не сбавлял силу. Он залеплял фары позёмкой и набрасывал снег на руль сквозь разбитое боковое стекло. Время от времени Сергей бросал взгляд на немца. Тот сидел в полном оцепенении.
Сергей, напротив, чувствовал себя ещё в бою. В ногах лежали два трофейных автомата, на сиденье скорчился пленный фриц — язык — как говорили в войсках. Только бы хватило бензина дотянуть до своих.
Мотор заглох через пять километров, когда казалось, что конец пути уже близок.
* * *"
"В этот день Варваре Николаевне нездоровилось. Но поскольку слабость во время блокады приобрела хроническую форму, она заставила себя сесть за пишущую машинку записать события дня. Любимый венский стул давно сгорел в печке, и приходилось довольствоваться уродливым сооружением прежней эпохи, мало отличавшимся от ящика для картошки.
