Тёмный платок, клочья седых волос надо лбом, но глаза! Глаза старухи сияли такой радостью, что Катя спросила:
— Хорошие новости?
— Письмо от сына получила. Воюет.
Протыкая остриём лыжной палки слежавшийся снег, бабуля посеменила дальше, унося с собой свою радость.
«Она тоже воюет, — подумала Катя, провожая взглядом сгорбленную старухину спину, — и ещё неизвестно, где легче — на передовой или в блокадном городе. Каждый поставлен на своё служение».
Недалеко от дома она остановилась передохнуть. Вспомнилось, что в выходные Серёжа поведёт знакомить её с мамой.
От этой мысли в живот проскользнул холодок. Катя представила, как Сергей подводит её к маме — худую, некрасивую, вшивую, и упрямо сдвинула брови:
— Какая есть.
Оттолкнувшись от стены, она пошла дальше. Вот наконец и дом.
Сколько же она не была у Егора Андреевича? Получалось почти месяц. Живы ли?"
"У подъезда сердце тревожно сжалось, а рука скользнула в карман, где лежали пара кусков хлеба, несколько леденцов и бутылочка касторового масла, добытая на толкучем рынке.
В тёмном подъезде глаза ненадолго перестали видеть. На ощупь отыскав перила, Катя медленно шагнула вверх.
— Осторожно, не наступите на человека, — внезапно раздался знакомый голос у самых её ног.
— Егор Андреевич! — обрадовалась она, трогая рукой плечо сидевшего на ступеньках Егора Андреевича. — Живой!
— Живой, Катюшка, и тебе не хворать.
— А как наши? Вера, дети? Анна Павловна?
— Все, все живы.
— Ой, как я рада! — Катя присела рядом на обледеневшие ступени.
— Жалко, что меня редко отпускают в увольнение, а то я бы каждый день приходила. Вы уж на меня не обижайтесь, Егор Андреевич.
Ей показалось, что голос Егора Андреевича мягко дрогнул:
— Какие могут быть обиды, Катерина, время военное, а ты на службе. Спасибо, что хоть изредка заглядываешь. Мне ведь твой привет передавали.
— Какой привет?
Он хмыкнул:
— Через Алевтину Бочкарёву, или забыла? Вы в церкви встретились.
Катя покаянно взмахнула руками:
— Забыла.
Вреде бы недавно было, а кажется, сто лет прошло, столько событий.
Она увидела, что Егор Андреевич шевельнулся, и помогла ему встать:
— Пойдёмте домой.
— Да, да, пойдём.
Он поднимался вверх, тяжело шаркая ногами, обутыми в валенки, но, поднявшись на площадку, выпрямил спину и громко провозгласил вглубь квартиры:
— Принимайте дорогую гостью.
И снова темнота коридора, холод, сырость и внезапное тепло кухонной печурки.
