Мол, пацаны, шевелитесь, я не за эту скукотищу заплатил!
Я не спешил. Наверняка мой противник истекает кровью, но она не видна под доспехами. Второй укол может оказаться смертельным, а мне не хотелось убивать этого бронированного увальня. Ничего плохого он мне не сделал, сражался честно.
Рука с гладиусом двигалась все медленнее, будто наливалась свинцом. Крупеларий предпочитал не шевелить ею, держал направленным в мою сторону и поворачивался корпусом, из-за чего еще больше стал похож на робота с плохо написанной программой.
Наверное, любое движение рукой вызывает боль. Как бы он не умер от потери крови.
После очередного захода за правую руку соперника, я ударил его ногой по кисти, сжимавшей рукоятку гладиуса. Оружие вылетело легко. Видимо, держали его, превозмогая боль и слабость. Крупеларий даже не дернулся, чтобы добежать и схватить гладиус первым. Видимо, понимал, что не успеет. Левой рукой попробовал поднять щит, закрыться, но малость запоздал. Острие моей сабли уже протиснулось между нижним краем решетчатого забрала шлема и верхней горизонтальной полосой лорики сегментаты, уперлось в шею.
Теперь двигаться было опасно для жизни."
"Трибуны взревели, но как-то иначе, чем во время предыдущего боя, и свиста было больше, который чаще является выражением обиды, недовольства. Кто-то настойчиво требовал убить крупелария. Я таких понимал: скучный это тип гладиатора. Судья решил иначе и объявил о моей победе.
Я отошел от противника, традиционно поднял обе руки с оружием и медленно повернулся вокруг своей оси под рев и крики зрителей.
Когда вернулся в исходную точку, крупеларий сидел на земле без шлема и левой рукой пытался стянуть с себя пластинчатый панцирь. По его просьбе помогли сделать это два подбежавших лолария, открыв верхнюю часть туловища, залитого справа кровью, вытекающей из раны немного ниже подмышки.
Вот теперь зрителям стало понятно, почему бой закончился именно так, начали скандировать хором:
— Крокута! Крокута! Крокута!…
На входе в служебные помещения меня встретил Луций Дуилий и привычно похлопал по плечу, ничего не сказав.
И так все понятно. Гладиатор сделал свое дело, гладиатор может отдохнуть.
Обтеревшись мокрым полотенцем и переодевшись, я вышел в коридор, где однорукий раб вручил мне увесистый кожаный мешочек с шестью сотнями сестерциев наградных, к которым я добавил подарки зрителей, переданные мне двумя охранниками — почти полторы сотни сестерциев. Еще был пучок зелено-синих с золотым перьев павлина.
