Я даже притормозил, чтобы он убедился, как легко мог победить. Когда в следующий раз услышал его шмыганье, отпрыгнул от копья не вправо, как обычно, а влево, и мой противник, повернувшийся вправо, чтобы поймать меня там, оказался ко мне открытым левым боком и немного спиной. Инерция помешала ему быстро повернуть в обратную сторону, и я успел в два прыжка разорвать дистанцию и рассечь руку в районе плечевого сустава и немного зацепить спину. Рана была неглубокая резаная, из которой ручьем хлынула кровь. Я отскочил на безопасную дистанцию, крутнувшись и отбив копье саблей.
Гопломах сперва не собирался сдаваться. Наверное, решил, что рана не очень серьезная, ведь левая рука все еще удерживала щит. Он попер в атаку, теперь уже не обращая внимания на мои подставы. Продержался минуты три-четыре. К тому времени щит стал слишком тяжел. Да и потеря крови, наверное, сказалась, потому что движения стали медленнее, вялыми. После очередной безуспешной попытки проколоть меня копьем, противник вдруг попятился и посмотрел на судью, довольно азартного мужичка, который ахал и охал громче зрителей.
Не знаю, из какого он сословия, кто по жизни, но похож на трактирщика. Видимо, судье тоже надоело носиться по арене вслед за нами или получил инструкцию от мунерария Карфагенянина не допустить потерю его гладиатора.
Жестом приказав мне остановиться, он обратился к моему противнику:
— Ты слишком ослаб, не можешь продолжать бой?
— Да, — подтвердил гопломах и выронил щит, показав два пальца, указательный и средний, левой руки, покрытой кровью от плечевого сустава до кисти, с которой красные тягучие капли бесшумно падали на сухую серую землю.
— Поединок окончен! Победил Крокута! — объявил судья.
Зрители поняли это и сами и заорали до того, как он начал говорить.
Флавия встретила меня у входа в подсобные помещения, повисла на шее, радостно крича:
— Ты самый лучший, смелый и опытный гладиатор Рима!
— Мунерарии так не считают, судя по тому, сколько платят мне, — возразил я и пошел вместе с ней в помещение нашего лудуса, чтобы стереть пот мокрым полотенцем и переодеться.
За этот бой мне отвалят двести пятьдесят сестерциев — всего на четверть больше, чем заплатили Флавии.
— Ничего, зато мы на ставках заработали много! — сообщила Флавия. — Сейчас схожу получу.
— Какая была на меня? — поинтересовался я.
— Один к шести, — ответила она.
— Всего-то полторы сотни, — пренебрежительно молвил я, уверенный, что поставила, как приказал, всего тысячу.
